О чем не говорил Черный Лось. Песнь не о Гайавате.

О чем не говорил Черный Лось.

Как и миллионы читателей, я узнал о Черном Лосе (более правильный перевод его имени Черный Вапити) благодаря работе Джона Г. Нейхардта, любителя-историографа и поэта, который взял у знахаря оглала-лакота подробное интервью о жизни. Эти воспоминания были записаны в классической для Черного Лося манере, говорить - опоэтизированное изложение истории.

Очень многие читатели были предупреждены, что Черный Лось говорит через Джозефа Кэмпбела (американский исследователь мифологии, наиболее известный благодаря своим трудам по сравнительной мифологии и религиоведению), который был особенно впечатлен одним эпизодом, упоминаемым им много раз в устной и письменной речи.

Когда ему было девять лет, рассказывается в истории, он болел в течение двенадцати дней, лежа в коме, в кризисе явного знахарского посвящения.

Находясь в коме, Черный Лось испытал то, что он позже называл "великим видением" - сложное путешествие по небу к Радужному Типи, где обитали Существа Грома. Кульминацией его видения, о котором восторженно рассказывает Кэмпбел, было путешествие к центру земли и открытие, что все народы едины.

Как излагает Нейхардт, со слов Черного Лося:

"Я посмотрел вперед и увидел там каменные горы с лесами на них, и горы вспыхивали яркими цветами и уходили к небесам. Потом я стоял на самой высокой из них, и подо мной кругом располагался весь мир. И пока я стоял там, я видел больше, чем могу сказать и понимал больше, чем видел, ибо я видел священными духовные формы всех вещей, и форму всех форм, потому что все должны существовать вместе, как единое. И я увидел, что круг моего народа был одним из множеств образовавших единый круг, широкий, как дневной и звездный свет, а в центре выросло одно могучее цветущее дерево, чтобы приютить всех детей одной матери и одного отца. И я увидел, что это свято".

В ответ на комментарий о том, что он оказался в центре мира, Нейхардт отмечает: "Черный Лось сказал, что в своем видении он стоял на горе Харни Пик в Блэк-Хиллс. Но любое место является центром мира", - добавил он.

Это был последний комментарий, поразивший Кэмпбела, который отметил сходство с герметическим учением позднего средневековья о том, что: "Бог есть понятие сферы, окружность которой бесконечна, а центр везде". На первый взгляд это кажется удивительным соответствием.

Я был настолько впечатлен, что процитировал этот пассаж и сделал себе копию речи Черного Лося. Но, когда я начал читать это, я ощутил тревожное волнение. Начало книги:

"Мой друг, я собираюсь рассказать тебе историю моей жизни, как ты пожелал. Но если бы это была только история моей жизни, я думаю, я не стал бы ее рассказывать. Для чего нужен один человек, который должен был сделать многое за свои зимы, даже когда они заставляли его сгибаться, словно под тяжестью снега? Так много других людей жили и будут жить в истории, как трава на холмах".

Хотя я не был особенно знаком с устным стилем лакота, я прочитал кое-что из мировой литературы, и сразу же убедился, что Черный Лось не мог так говорить. Я читал это как непримечательный автор, пишущий под сильным влиянием раннего творчества Гёте и американский трансценденталистов.

Я приступил к исследованию и узнал, что Нейхардт преобразовал простую речь Черного Лося, превратил ее в свободный стих и перестроил под формат истории. Я глубоко обеспокоился степенью интерполяции Нейехардта - особенно в вышеприведенных откровениях. Было ли сближение Кэмпбела реальным примером того, как это бывает в далеких странах, или Нейхардт придумал это?

Я был рад узнать о существовании "Шестого дедушки" Рэймонда Дж. ДеМалли, красиво аннотированную публикации сырой стенограммы беседы Нейерхардта с Черным Лосем, переведенную на английский язык Беном Черным Лосем, сыном Черного Лося, и транскрибированную Энид, дочерью Нейхардта. Книга ДеМалли сразу подтвердила мои худшие опасения. Слог Черного Лося гораздо более прост, хотя и не менее интересен. Я не был удивлен, узнав, что процитированное выше введение было чистым вымыслом.

Я был поражен, узнав, что часто цитируемый отрывок о великом круге всех народов, был не только придуман Нейхардтом, но, по сути, совершенно противоположен фактическому содержанию видения.

Они (духи) сказали: "Вот центр Земли, где мы принимаем вас". Когда я смотрел, я видел великие горы со скалами и леса на них. Я мог видеть цветные лучи, мигающие из гор на четыре стороны света. Тогда они взяли меня на вершину горы, откуда я мог видеть всю землю. Потом они сказали, чтобы я посмотрел вокруг, потому что они взяли меня в центр земли....

Западный черный дух сказал: "Осмотри вселенную". Когда я посмотрел вокруг, я увидел больную землю, нуждающуюся в помощи. Это было будущее, и я собирался вылечить народ. Через некоторое время я заметил облако над одним белым народом, возможно, это было прибытие белых. Там нет ничего о "священном круге моего народа, который был один из множества, образовавших круг". Напротив, он решительно разделяет свой собственный народ, лакота, и белых людей. Многое из этого видения, на самом деле, предчувствие, что он поведет свой народ к победе против белых в бою.

В стенограмме Черный Лось продолжает:

Шестой дедушка показал мне чашку с водой, и в ней было много маленьких человеческих существ. Он сказал: "Посмотри на них, на их пути будет множество великих препятствий, и вы будете среди них. Вы создадите шесть центров круга наций" (ссылаясь на шесть чашек воды, имея в виду, что шестью центрами обруча наций были разные группы или племена: 1) хункпапа, 2) миннеконжу, 3) брюле, 4) оглала, 5) шихела [шахийела, шайенны], 6) идазипчо (Черный Котел)… "Итак, это ваш народ, и вы должны вернуться к нему. Они - шесть центров вашего народа, и вы должны быть там".

Этот отрывок, который был полностью вырезан из речи Черного Лося, разъясняет, что к кругу народов относятся только народы лакота и шайеннов. Это не все народы, это только его народ.

Что касается комментариев о том, что "любое место является центром мира", то ничего подобного в протоколе найдено не было. Возможно, он сказал это Нейхардту отдельно, но я сильно в этом сомневаюсь.

Я искренне удивлен, что Кэмпбел взялся за это. С раннего возраста он изучал антропологию, этнографию и знания коренных американцев, в том числе лакота. Стилистические проблемы должны были сразу броситься в глаза. Что ж, никто не совершенен, я думаю.

Я ни в коем случае не призываю принизить или перестать читать речь Черного Лося - наоборот. Тем, кто интересуется эзотерикой и американской историей, это обязательно понравится. Но я призываю читателя читать"Шестого дедушку", а не версию Нейхардта. Лакота, в конце концов, имеют право на свою историю, и Черный Лось имеет право на свою память.

 

Перевод: WR. Редакция текста: Кристина Махова. При использовании материала ссылка на сайт обязательна.

Песнь не о Гайавате.

Известно, что Генри Уодсуорт Лонгфелло, собирая материал для своей поэмы, общался по этому поводу со специалистами, консультировавшими его относительно языка оджибуэй и мифологических сюжетов, а также проштудировал некоторое количество письменных источников, в частности, многотомное исследование Скулкрафта, отчаянно жалуясь на то, как трудно с этими источниками работать.

 Сам Лонгфелло в тексте поэмы на вопрос о том, “откуда эти сказки и легенды”, довольно уверенно отвечает: “Из страны Оджибуэев”. И поскольку русский читатель, как правило, с собственно индейскими мифами знаком гораздо хуже, чем с “Песнью о Гайавате”, нам хотелось бы слегка прояснить эту ситуацию, так как молчать на эту тему долее становится невозможным.

Современный канадский писатель Бэйзил Джонстон в своей книге “Маниту: сверхъестественный мир оджибуэй” делает следующее замечание:

 “Когда индейцы Северной Америки увидели западноевропейских странников и миссионеров, поднимающих над головой распятие, они были шокированы этим актом, который воспринимали как кощунственный. Для них демонстрация деревянных реликвий, называемых тотемными посохами (тотэмватиг) была возможна только как часть похоронной церемонии. Эти посохи служили символами смерти, напоминанием о посмертном существовании и о загробном мире и знаками любви и уважения живых к умершим. Таким образом, то, что незнакомцы и их миссионеры могли прибегать к демонстрации символов смерти в ситуациях, не связанных с похоронами, и на земле, не являющейся местом захоронения, было, с точки зрения индейцев, насмешкой над мёртвыми” (Basil Johnston. The Manitous: the Supernatural World of the Ojibway. New York, 1995, p.1). Это маленькое недоразумение – ничто в сравнении с тем, как в дальнейшем были не поняты и перетолкованы миссионерами все религиозные понятия оджибуэев (ниже мы будем пользоваться для обозначения этого племени их самоназванием – анишинабе), равно как и других племён. Причины непонимания не сводятся к чисто лингвистическим: хотя тот факт, что основа -manito- была усвоена новоприбывшими только в одном значении – ‘дух’, и стал, в частности, причиной извращённого толкования религиозных воззрений анишинабе, базой для этого толкования явились всё же не столько языковые ловушки, сколько – в первую очередь – готовность видеть в местных племенах варваров и диких идолопоклонников, независимо от истинного положения дел. Они не делали попытки глубже познакомиться с насчитывающей не одно тысячелетие культурой анишинабе, что до сих пор печально сказывается на степени информированности европейцев о данной культуре и о цивилизации этого региона в целом. Сложнейшая система представлений анишинабе о мире, с единым Богом (Китчи-Манито) в центре, система, носителям которой нисколько не свойственно поклонение солнцу, камням, ручьям и деревьям, именно в оглупляющей трактовке миссионеров приобрела черты примитивного, детски-наивного язычества.

 Мы вынуждены упомянуть эту проблему, говоря о поэме Лонгфелло, так как в подходе Лонгфелло к материалу заметно, что он получил сведения о мифологии анишинабе именно в такой интерпретации, т.е. что до него уже была проделана работа по превращению духовного наследия анишинабе в “этот голос дней минувших (…), говорящий так по-детски, что едва уловит ухо, песня это или сказка”. Дальнейший отбор, однако, принадлежал самому Лонгфелло.

 Вспомним: поэма Лонгфелло, написанная размером “Калевалы”, открывается песнью о том, как Гитчи-Маниту, Владыка Жизни, созвал и примирил все индейские народы. Нужно заметить здесь, что в представлении анишинабе Китчи-Манито – нематериальное божественное начало, которое мы познаём только через созданный им материальный мир, и знание наше о нём весьма несовершенно; это трансцедентное начало, которому, разумеется, не может быть приписан мужской или женский пол, которое немыслимо в антропоморфном виде. Таким образом, Гитчи-Маниту, созывающий к себе все народы и прекращающий распри между ними с помощью Трубки Мира, – это примерно то же самое, что Единое неоплатоников, пьющее с вами чай у вас на кухне.

 Вспомним далее: у Лонгфелло Мэджекивис, победитель медведя Мише-Моквы и Повелитель Западного Ветра, назван соблазнителем Веноны и отцом её сына Гайаваты. Гайавата, в свою очередь, является культурным героем и центральной фигурой поэмы. В нескольких песнях поэмы упоминается его друг, музыкант Чайбайабос.

В мифологии анишинабе картина выглядит несколько иначе: Меджекивис (само имя Madjikiwiss означает ‘старший сын’, ‘первенец’) – сын Ай-Пунгишимука, Духа Запада, и Виноны, земной женщины, нарушившей табу и тем привлекшей к себе внимание потусторонних сил в лице Ай-Пунгишимука. Таким образом, Меджекивис – персонаж наполовину божественного, наполовину человеческого происхождения, и хотя сам он ни в коем случае не является Повелителем Западного Ветра, зато отец его буквально может быть назван олицетворением Запада. Что касается Виноны (Веноны, Уиноны), то, согласно оригинальному мифу, это мать Меджекивиса, а не его возлюбленная.

 Впоследствии Винона родила Ай-Пунгишимуку ещё троих сыновей: Покависса, Ваб’ожо и Нана’б’ожо (именно в такой последовательности).

 Покависс (Сын, От Которого Отреклись) в отличие от своего брата Меджекивиса, воина и защитника племени, воплотившего собой серьёзный подход к жизни, склонен смотреть на всё легко и с юмором. Согласно преданию, он создал искусство танца, театра (подражания) и искусство красиво одеваться. Несмотря на то, что он многому научил анишинабе и заслужил почёт у людей, Ай-Пунгишимук, рассчитывавший, что его второй сын не будет столь легкомысленным и снискает себе уважение племени отнюдь не танцами, отрёкся от него. Вероятно, именно Покависс послужил для Лонгфелло прообразом трикстера По-Пок-Кивиса, принесшего оджибуэям в поэме немало бед и зла и не состоящего ни в каком родстве с Гайаватой (о том, кому из персонажей мифологии анишинабе соответствует Гайавата, – несколько позже).

Ваб’ожо (Кролик, букв. ‘белый хвост’) – третий сын Ай-Пунгишимука и Виноны, – стал у Лонгфелло музыкантом Чайбайабосом, другом Гайаваты, также не состоящим с ним ни в каком родстве. Ваб’ожо в мифах анишинабе – создатель искусства музыки и поэзии, прежде всего – духовной, религиозной поэзии. Однажды, поддавшись на провокацию насмехавшегося над ним Меджекивиса, он пустился в рискованное предприятие и погиб. И если при жизни его имя было Ваб’ожо, то после его гибели люди стали говорить о нём как о Чиби-аб’ожо (Дух Ваб’ожо, Душа Ваб’ожо). Именно это, посмертное его имя дало в результате в поэме имя Чайбайабос, т.е. у Лонгфелло его уже при жизни называют так, как если бы он был мёртв.

Герой анишинабе, о котором сложено больше всего сказаний и который, обладая в мифах чрезвычайно сложным и неоднозначным характером, всё же наиболее точно, по-видимому, сответствует роли Гайаваты, – это четвёртый сын Ай-Пунгишимука и Виноны, Нана’б’ожо (Дрожащий Хвост). Имя это, безусловно, было известно Лонгфелло, однако показалось ему неблагозвучным, и опасаясь, как бы это варварское имя не испакостило изящный европейский стих, Лонгфелло заменил его именем ирокезского героя Гайаваты, которое, с его точки зрения, звучало приличней. Здесь нужно пояснить, что ирокезы издавна враждовали с племенем анишинабе и последовательно вытесняли его с занимаемой им территории в районе Великих озёр. 

Представьте себе песнь о том, как Тохтамыш (отпрыск Ильи Муромца, бога Солнца у древних славян) дал русскому народу абсолютно всё – от умения добывать огонь до письменности, затем женился на немке, задним числом поставив весь народ перед этим фактом, чтобы раз и навсегда примирить русских с немцами, и так далее. С точки зрения размера произведение это представляло бы собой сборник японских хайку. Представьте себе эту “Песнь о Тохтамыше” как следует, в деталях, и вы поймёте, что нет ничего страшнее, чем если она будет создана талантливым человеком и продержится (или хотя бы задержится) в веках. Подумайте об этом, и вы поймёте, что должны чувствовать анишинабе в отношении творчества Лонгфелло.

 Мифы, в отличие от сказок, никогда не бывают простым источником веселья и средством коротать долгие зимние вечера. Они тесно связаны с ритуалом и имеют непосредственное отношение к религии, что затрудняет оправдание Лонгфелло как автора “Песни о Гайавате”.

 

Источник: http://willie-wonka.livejournal.com/1281.html#cutid1