Сказания американских индейцев. Впечатления от индейского детства (глава первая).

(Зиткала-Ша – Гертруда Бонин)

1921 год.

СОДЕРЖАНИЕ

• Впечатления от индейского детства
• Школьные дни индейской девочки
• Индейский учитель среди индейцев
• Великий Дух.
• Мягкосердечный сиу
• Путь испытания
• Дочь воина
• Сон о её дедушке
• Раскинувшаяся загадка женщины Синей Звезды
• Индейская проблема Америки



I. Впечатления от индейского детства


МОЯ МАТЬ
Типи из выцветшей парусины располагалось в основании неких неравномерно возвышающихся холмов. Тропинка мягко рассекала вниз по склону земли, пока не достигала обширного речного дна; проползала сквозь длинные болотные травы, склонившиеся с обеих её сторон, пока не выходила к краю Миссури. Здесь и утром, и в полдень, и вечером, бывала моя мать для того, чтобы почерпнуть мутной воды для нашего домашнего хозяйства. Всегда, когда моя мать отправлялась к реке, я прекращала всякие свои игры, чтобы бежать рядом с ней. Роста она была среднего. Часто бывала грустна и тиха, во время чего её полные изогнутые губы сжимались в твёрдые горькие линии, и тени падали под её карие глаза. Тогда я цеплялась за её руку и просила рассказать мне о причине, по которой она роняла слёзы.
- Тише, моя маленькая дочь никогда не должна говорить о моих слезах.
Улыбнулась сквозь них и, погладив мою голову, сказала:
- А теперь покажи мне, как быстро ты можешь бежать сегодня.
После чего я разбегалась с максимально возможной скоростью и развивающимися по ветру тёмными волосами.
Я была дикой маленькой девочкой семи лет. Одетая в скользящую свободную коричневую оленью замшу, с лёгкой походкой в паре мягких мокасин на моих ногах, я была также свободна, как ветер, который нёс мои волосы, и не менее энергична, чем скачущий олень. Они были гордостью моей матери, - моя дикая свобода и переполняющийся дух. Но она учила меня, что никакой предчувствие не убережёт от вмешательства других. Пробежав много шагов, я остановилась и с восторгом ловила воздух ртом и смеялась, ведь моя мать следила за каждым моим движением. Я не до конца ощущала себя, но зато остро чувствовала огонь внутри. Это было похоже на то, будто я являлась энергией, а мои руки и ноги – экспериментами для моего духа, через которые я должна была постигать его. Возвращаясь с реки, я волочила ведро моей матери, полагая, что несу его. Я немного помню разговор, который мы вели, в одно из таких возвращений. Моя взрослая кузина, Варка-Зивин (Подсолнечник), которой было тогда семнадцать лет, всегда ходила за водой для своей матери на реку одна. Их типи находилось недалеко от нашего, и я видела её ежедневные перемещения к реке и от неё. Я очень восхищалась своей кузиной. И сказала моей матери:
- Когда я стану такой же высокой, как моя двоюродная сестра Варка-Зивин, ты не должна будешь ходить за водой. Я буду делать это за тебя.
Со странной дрожью в голосе, которую я не могла понять, она ответила:
- Если бледнолицый не отнимает у нас реку, мы пьём
- Мама, а кто этот бледнолицый? – спросила я.
- Дочка моя маленькая, он – мошенник, больной мошенник! Дакота с бронзовой кожей – единственный настоящий человек.

 Я разглядывала лицо моей матери, пока она говорила, и, видя, как она кусает губы, знала, что она несчастна. Это зародило чувство мести в моей маленькой душе. Оставляя глубокие следы на земле, я кричала: «Я ненавижу бледнолицего за то, что он вынуждает мою мать плакать!» Поставив ведро с водой на землю, моя мать наклонилась и указала своей рукой, которую она подняла на уровень моих глаз в сторону холма, где были похоронены мои дядя и единственная сестра, другой же рукой она, в тот момент, обнимала меня.
- Это то, что сделал бледнолицый! После того и твой отец был похоронен на холме подле восходящего солнца. Когда-то мы были очень счастливы. Но бледнолицый украл наши земли и завёл нас сюда. Выманив наши земли, он вынудил нас уйти очень далеко. Это произошло за один день – за один день мы переместили наш лагерь, а твои сестра и дядя были очень больны. Многие тогда были больны, и нам казалось, что не придёт к нам никакая помощь. Мы странствовали много дней и ночей; не великим счастливым способом, которым мы обычно перемещали наш лагерь, когда я была маленькой девочкой - нас гнали, дитя моё, гнали как стадо бизонов. С каждым шагом твоя сестра, которая не была такой большой, как ты теперь, рыдала от болезненного расстройства, пока не охрипла от своих стенаний. Она становилась всё более лихорадочной. Её небольшие руки и щёки пылали жаром. Её губы высохли и запеклись, но она не пила воды, которую я подносила к ней. Тогда я и обнаружила, что её горло опухло и покраснело. Мой бедный ребёнок, как я плакала вместе с ней из-за того, что Великий Дух забыл о нас! Наконец, когда мы достигли этой западной страны, в первую изнурённую ночь твоя сестра умерла. А скоро умер и твой дядя, оставив вдову и сироту-дочь, твою кузину Варка-Зивн. И твоя сестра, и дядя, может быть, были бы счастливы с нами сегодня, не поступи бледнолицый так бессердечно.
Всю оставшуюся часть пути до нашего типи мать была тиха. Я не видела слёз в её глазах и я знала, что так было, поскольку я была рядом. Она редко плакала передо мной.

 

ЛЕГЕНДЫ.

 

 В течение летних дней моя мать сооружала свой очаг в тени нашего типи. Ранним утром наш скромный завтрак был подан на траве к западу от жилища. Моя мать располажилась в самой дальней точке полумрака, жаря вкусный кусок высушенного мяса. Я сидела около неё на своих ногах, поедая своё мясо с пресным хлебом и запивая всё это крепким чёрным кофе. Завтрак был нашим тихим часом, когда мы обе были абсолютно одни.
Мой дядя, о смерти которого моя мать время от времени сокрушалась,  был одним из самых храбрых наших национальных воинов. Его имя было на губах стариков, в разговорах о гордых подвигах доблести; и молодыми мужчинами он вспоминался также в те минуты, когда воспевались дела храбрости. Старухи хвалили его за доброту к ним,  молодые женщины поддерживали его как идеал возлюбленного. Все любили его, и моя мать чтила память о нём. До такой степени произошедшее с дядей было известно, что даже незнакомцы были уверены в радушном принятии в нашем доме, если возносили слова чести моему дяде. Хотя я уже слышала множество странных историй, сплетённых подобными гостями, я больше всего любила ужин, ведь это было то время, когда рассказывались старые легенды.  Я всегда была рада, когда наступала пора низко светящего на западе солнца, и тогда я созывала для моей матери соседних стариков и женщин на ужин с нами. Всё время, бегая от одного типи к другому, я иногда застенчиво останавливалась у входов. Порой я выжидала долгие моменты, не говоря ни слова. Это не был страх, который сделал меня настолько немой в связи со счастливым поручением; не было это и тем, что я хотела отказаться от приглашений; это было всё то, что я могла сделать для того, чтобы наблюдать эту надлежащую тишину. Это было вкушение атмосферы, которая передавала то, что я не препятствовала планам других. Моя мать раньше говорила мне, так как  я почти прискакивала за почтенными людьми: «Выжди момент, прежде, чем пригласить кого бы то ни было. Если обсуждаются другие планы, не вмешивайся и иди в другое место». Старые люди понимали значение моих пауз, и часто  переубеждали мою уверенность, спрашивая:
-Что ты ищешь, маленькая внучка?
- Моя мать говорит, что вы должны придти в наше типи этим вечером, - разразилась я немедленно словами, после задышав свободнее.
- Да-да, я с удовольствием, с удовольствием  приду! – отвечал каждый. Сразу вставая и неся свои одеяла на одном плече, они не спеша стягивались от своих типи к нашему жилью.
Моё дело было исполнено,  я отбегала, пропуская их и отскакивая с восторгом. Запыхавшись, я пересказывала почти все точные слова данных мне ответов на моё приглашение. Часто мать спрашивала:
- Что они делали, когда ты вошла в их типи? 
Так она учила меня запоминать всё то, что я видела с первого взгляда. Часто я рассказывала моей матери свои впечатления, без риска быть подвергнутой сомнению. Иногда старая индейская женщина из соседнего типи спрашивала:
- Что делает твоя мать?
Если моя мать не предостерегала меня, я обычно отвечала  на вопросы женщины без подготовки. Прямо.
В один из вечеров по прибытии наших гостей я сидела подле моей матери и не отлучалась от неё без данного мне разрешения. Я съела свой ужин в тишине, терпеливо выслушивая разговор стариков,  всё время надеясь, что они начнут истории, которые я любила больше всего. Наконец,  я не могла больше ждать и шепнула на ухо матери:
- Мама, попроси, чтобы они рассказали историю Иктоми.
Уняв моё нетерпение, моя мать произнесла вслух:
- Моя маленькая дочь стремится услышать ваши сказания.

 К тому времени все уже были сыты и вечер углублялся в сумерки. Поскольку каждый начал рассказывать свою историю по очереди, я укрыла свою голову на коленях матери, и лёжа плашмя на спине, наблюдала за звёздами, которые,  одна за одной,  заглядывали вниз на меня. Возрастающая интересность  рассказа заставил меня очнуться и сесть, слушая каждое слово. Старухи делали забавные замечания и смеялись так сердечно, что я не могла сдержаться и не присоединение к ним. Отдаленный вой стаи волков или крик совы у речного дна напугали меня, и я устроилась на коленях матери. Она добавила несколько сухих хворостин в открытый огонь, и яркое пламя вспыхнуло на лицах старых людей, когда они сидели без дела в большом кругу. Я помню, как в тот вечер яркий свет огня горел на татуированной звезде на лбу старого воина, который рассказывал историю. Синяя звезда на его бронзовом лбу была загадкой для меня. Оглядевшись вокруг, я также заметила две параллельные линии на подбородке одной из старух. У остальных не было ничего. Я рассмотрела лицо матери, но и там не нашла знака. После того, как история пожилого воина была закончена, я спросила у старухи о значении линий на её подбородке, вглядываясь все время, во все глаза в воина со звездой на его лбу. Хоть я немного боялась, что он упрекнёт меня за мою дерзость. Тогда старуха начала:
- Да, внученька, ведь это знаки – секретные знаки, о которых я не осмелюсь поведать тебе. Однако расскажу замечательную историю о женщине, которой татуировали крест на каждую из её щёк.
Это была долгая история о женщине, вся магическая власть которой таилась в отметках на её лице. Я уснула прежде, чем история была закончена. После той ночи я начала испытывать подозрение ко всем татуированным людям. Всюду, где я встречала нечто подобное, я украдкой смотрела на отметку и задавалась вопросом: что за ужасная колдовская сила заключалась в ней? Такие устрашающие истории были редки, да и этой поспособствовал огонь нашего лагеря. Впечатление от неё оказалось столь острым, что до сих пор картина остаётся яркой, чёткой и явной.

ВЫШИВКА БИСЕРОМ
 

 Иногда, вскоре, после того как мать заканчивала завтрак, она начинала вышивать бисером. В солнечный ясный день она вытаскивала деревянные колья, которыми закрепляла края холстины нашего типи у земли,  и сворачивала некоторые его части, закрепив их на каркас крова из тонких жердей.  И тогда свежие утренние ветра проносились через наше жильё, время от времени донося ароматы сладковатых трав недавно выжженной прерии. Развязывая длинные верёвочки с кисточками, которые  скрепляли коричневый мешок из оленьей кожи, моя мать располагалась на подстилке подле своих связок цветного бисера, разложенных подобно тому, как художник располагает краски на своей палитре. На подносе, который ставится на колени и заменяет стол, она стелила двойную подстилку из мягкой оленьей замши; и, вытащив из украшенной бисером сумочки для инструментов, которая висела слева на её широком поясе, длинное узкое лезвие, она придавала им форму оленьей замше.  Часто она делала из неё мокасины для своей маленькой дочери. В один из таких дней я сильно заинтересовалась её проектированием.  С гордым сияющим лицом я смотрела на её работу.  В моём воображении я уже шла в паре новых уютных мокасин. Я чувствовала завистливые взгляды на замечательных красных бисеринках, украшавших мои ноги. Рядом с моей матерью я сидела я коврике с обрезками оленьей замши в одной руке и шилом в другой. Это было началом моих практических занятий по вышивке бисером. От мотка, будто искривлённых нитей, белых сухожилий моя мать отмотала одну из них. Она проткнула замшу, и умело прошивала её белым сухожилием. Беря крошечные бусинки, одну за одной,  она точно нанизывала их на свою нить, всегда тщательно закручивая её после каждого стежка.  Потребовалось множество занятий, прежде чем я поняла, как завязывать узелок кончиками пальцев на моей сухожильной нити, поскольку я наблюдала за тем, что делает моя мать.  Следующая сложность заключалась в сохранении моей нити в таком состоянии,  в котором я с лёгкостью могла бы нанизывать на неё бусинки.  Моя мать требовала от меня необычных идей для занятий по вышиванию.  Поначалу я часто заключала в ловушку работы множество солнечных часов. Но вскоре  я извлекла урок из выдуманных для самой себя сложных узоров,  поскольку я должна была непременно заканчивать начатое.  И после этого стала вышивать лёгкие кресты и квадраты. Они являлись некими формами набора.  Мои работы были не всегда симметричны и не достаточно характерны  - две ошибки, на которые у матери не хватало терпения.  Тишина, которая сопровождала её наблюдение за мной, заставляла меня быть зависимой от собственного контроля над самой собой.  Она рассматривала меня, как достойного маленького человека, пока я хорошо себя вела; но насколько я была оскорблённой в тех случаях, когда некоторая моя смелость вынимала из неё упрёк. В выборе цвета она оставляла меня моему собственному вкусу.  Мне нравилось сочетание жёлтого рисунка на тёмно-синем фоне, или комбинация красного с миртовой зеленью. Существовало и другое сочетание красного, использование которого было более традиционно - с синевато-серым. Когда я немного ознакомилась с проектированием и умением сочетать цвета, мне преподали более сложный урок.  Им была вышивка, при которой вместо бисера использовались иглы дикобраза, увлажнённые и расплющенные  при помощи большого и указательного пальцев. Моя мать сразу же сожгла острые концы игл, бросив их в центр.  Эти острые концы были ядовитыми и впивались в каждый участок тела, на который попадали. Поэтому моя мать наказала мне не вышивать много такими иглами, пока я не стану такой же высокой, как моя кузина Варка-Зивин. После этих малоподвижных занятий я всегда становилась дикой от переполняющего меня настроения и снова находила радостное облегчение в свободном беге по открытым пространствам.  На протяжении многих летних дней группа из четырёх или пяти моих приятелей бродили по холмам вместе со мной.  Каждый из нас нёс с собой заострённую ветвь приблизительно четыре фута длиной, при помощи которой мы вырывали особые сладкие корни. Когда мы съедали все  выбранные нами корни, мы водружали наши пруты на плечи и сбивали кусочки стебельчатого волокнистого растения, под жёлтыми цветами которого находились маленькие прозрачные капли смолы. Капля за каплей мы собирали натуральную леденцовую карамель для каждого из нас. Порой это лакомство могло доходить размерами до яйца маленькой птицы. Но вскоре, насытившись его древесным ароматом, мы вновь возвращались к нашим сладким корням.

Я очень хорошо помню то, как мы обменивались расшитыми бисером поясами, а иногда даже нашими мокасинами.  Мы притворялись, будто это наши подарки друг другу. Мы радовались исполнению ролей наших собственных матерей.  Говорили о вещах, которые слышали упомянутыми ими в разговоре. Мы подражали различным их манерам и даже тембрам голосов.  Во впадине прерии мы садились на ноги, подперев наши разрумянившиеся щёки руками, и давали отдохнуть нашим локтям и коленям, наклонившись вперёд,  как привычные к тому старые женщины.
В то время, как каждый рассказывал о героическом поступке, совершённом близким родственником, другие внимательно слушали и восклицали на разный лад: «Хан!Хан!(Да!да!)». Всякий раз, как рассказчик делал паузу, чтобы перевести дыхание или для нашего сочувствия. Поскольку беседа становилась более волнующей, согласно нашей задумке, мы возвышали голоса через наши восклицания.  В этих олицетворениях наших родителей мы говорили только о тех вещах, которые приносили общую пользу.
Не смотря на то, насколько захватывающим был тот рассказ, который мы разыгрывали, простой перемены тени облака в пейзаже рядом, оказывалось достаточно для изменения наших порывов; и вот уже вскоре мы все преследовали большие тени, которые играли среди холмов.  Мы кричали и кричали в своей погоне, смеясь и окликая друг друга.  Мы походили на маленьких неуловимых нимф, что вращаются в зелёном море Дакоты.  Однажды я упустила тень облака в странном забытии, чтобы догнать свою собственную тень.  Стоя прямо, я, тем не мене, начала  скользить после неё.  Когда с самой большой осторожностью  я делала шаг передо мной, моя тень также ползла вперёд. Я попробовала с другой стороны и на сей раз другой ногой.  И снова моя тень избежала меня.  Я понеслась  и далеко управляла моей тенью просто шагом вне меня.  Я бежала всё быстрее и быстрее, стискивая зубы и сжимая кулаки, полные решимости настигнуть мою быстроходную тень.  Но и  она скользила передо мной всё быстрее, в то время как я всё больше разгорячалась и затаивала дыхание.  Замедляя свою скорость, я раздражалась от того, что моя тень также начинала проверять свой темп. Решившись на самое рискованное, как подумала я, я села на скалу, которая была вставлена  в склон.

Итак! У моей тени хватило наглости сесть рядом со мной. Мои товарищи догнали меня и спросили, почему я убежала так быстро.
- О, я преследовала свою тень! Вы никогда такого не делали? – спросила я, удивив их, так как они не понимали того, о чём я говорю.
Они крепко привязали мокасины к моим ногам, чтобы тень осталась, а я возникла. Но снова моя тень убежала и перемещалась так быстро, как это делала я. Тогда мы оставили попытки поймать мою тень.
Перед этим необычайным случаем я не могу вспомнить о имеющихся у мня, каких бы то ни было, особенных мыслей о признании жизненной связи между мной и моей собственной тенью . Это размышление было запоздалым.
Возвращая наши одолженные друг другу пояса и безделушки,  мы расходились по домам. А дома вечером, как и другими вечерами, я засыпала по ту сторону от своих легенд.

ВАРКА КОФЕ
Одним летним днём моя мать оставила меня одну в нашем типи, покуда сама отправилась к моей тёте. Я не очень любила оставаться одна в нашем типи, поскольку  боялась высокого широкоплечего сумасшедшего человека, примерно сорока лет от роду, который свободно разгуливал среди холмов.  Вийяка Напбина (Владелец Ожерелья Пера) был безобиден и единственное, что побуждало его заходит в типи - был голод. Когда-то он ушёл нагим, за исключением половины красного одеяла, которое он обернул вокруг своей талии. Раньше он носил в одной своей руке жёлто-коричневого цвета охапку диких подсолнечников, которые он насобирал во время своего бесцельного бродяжничества. Его чёрные волосы были спутаны ветрами и опалены постоянным летним солнцем до сухого красного цвета. Когда он совершал широкие шаги, ставя одну свою босую коричневую ступню перед другой, он раскачивал туда- сюда своей длинной тощей рукой. Часто он совершал остановку в пути и смотрел далеко назад, затенив свои глаза рукой. Он пребывал под впечатлением от веры в то, что злой дух преследовал его шаги. Это мне рассказала моя мать, когда я однажды посмеялась над таким грубым и глупым человеком. Я была смела, ведь моя мать была рядом, а Вийяка Напбина уходил всё дальше и дальше.

 - Пожалей этого человека, дитя моё! Я знала его, когда он был отважным и красивым юношей. Злонамеренный дух настиг его среди холмов, когда он шёл то туда, то сюда за своим пони. С тех пор он не может избежать холмов, - сказала она.
И я почувствовала себя такой виноватой перед этим человеком, которого постигла неудача. Я просила у Великого Духа отвести её. Хотя я пожалела его на расстоянии, всё же я ещё боялась его, когда он появлялся у нашего типи. В связи с чем, когда моя мать оставила меня одну в тот день, я и пребывала в испуганном настроении в пределах нашего шалаша. Я вспомнила всё, что когда-либо слышала о Вийяка Напбина и пыталась убедить себя в том, что даже если он пройдёт мимо нашего жилища, он не зайдёт в него, потому что не было никакой маленькой девочки в округе нашей территории. Именно в тот момент рука снаружи сняла холст, покрывающий вход к нам, а большая нога в мокасине ступила внутрь дома. Мгновение я не смела дышать или шевелиться, поскольку решила, что это не может быть никто иной как Вийяка Напбина. Но в следующий момент я вздохнула с облегчением. Это был старый дедушка, который часто рассказывал мне легенды об Иктоми.
- Где твоя мать, моя маленькая внучка? – были его первые слова.
- Моя мать скоро вернётся из типи моей тёти, - ответила я.
- Тогда я немного подожду её возвращения, - сказал он, скрестив ноги и сев на циновку.
А я сразу же начала исполнять роль щедрой хозяйки. Я повернулась к кофейнику моей матери. Сняв крышку, обнаружила лишь кофейную гущу на его дне. Я установила горшок на горку холодного пепла в центре и залила его водой реки Миссури наполовину. Во время своего выступления я чувствовала, как за мной наблюдают. Затем, оторвав маленький кусочек от нашего пресного хлеба, я положила его в миску. Вскоре, повернувшись к кофейнику, который никогда бы не закипел на мёртвом огне и я прождала бы его всё время, я налила чашку чего-то более ужасного, чем грязная тёплая вода. Поднеся чашку в одной руке, а миску в другой, я вручила лёгкий завтрак старому воину. И предложила их ему с видом дарования щедрого гостеприимства.
-Хо! Хо! (Да! Да!),  - воскликнул он и поместил блюда на земле перед скрещенными ногами . Он начал грызть хлеб и прихлёбывать из чашки. Я расслабилась напротив него, наблюдая, и была горда услужить в закусках гостю, справившись со всем одна.  Прежде чем старый воин закончил есть, вошла моя мать.  Немедленно она задалась вопросом, где я нашла кофе, зная, что я никогда не делала его сама, а она оставила  кофейник пустым.  Отвечая на вопрос в глазах моей матери, воин заметил:
- Моя внучка сделала кофе на куче мёртвого пепла и услуживала мне, когда я пришёл.
Они оба посмеялись и моя мать сказала:
 - Подождите немного, и я разведу огонь.

Она решила сварить немного настоящего кофе. Но ни она, ни воин, которого закон нашего обычая обязывал принять моё безвкусное гостеприимство, не сказали ничего такого, что смутило бы меня. Они рассмотрели моё наилучшее намерение, каким бы неудачным оно не оказалось, с предельным уважением. Только лишь спустя многие годы, я поняла, какую смешную вещь я тогда вытворила.

СЛИВА МЁРТВОГО ЧЕЛОВЕКА.


Однажды наступил такой осенний день, когда к жилищу нашего близкого соседа стало стекаться множество людей. С раскрашенными лицами, в широких нагрудных украшениях из зубов лося они быстро спускались по узкой тропинке к типи Харака Вамбди. Молодые матери держали своих детей одной рукой и сдерживали их поспешность. Они догоняли и приветствовали поклоном старых бабушек, которые продвигались с изогнутыми тросточками к центру волнения. Большая часть молодёжи явилась сюда верхом на своих пони. Беззубые, как старухи, воины добирались намного медленнее, хотя их пони были резвы. Они сидели гордо и прямо на своих скакунах. Они облачились в свои орлиные перья и размахивали различными трофеями прошедших войн.
Перед типи развели большой огонь, и несколько больших чёрных котлов с олениной были подвешены над ним. Вся огромная масса людей расселась на траве возле костра большим кругом. Позади них стояли некоторые воины со склонёнными шеями возле своих пони, а их высокие фигуры были украшены ниспадающими свободными одеждами, которые были основательно натянуты на их глаза. Молодые девушки с лицами, пылающими как ярко-красные осенние листья, и гладкими косами, забранными за уши и свободно ниспадающими, кокетливо сидели возле своих компаньонок. То был обычай молодых индейских женщин, который заключался в том, чтобы быть сопровождаемыми старшими женщинами, если их самих пригласили на общественный пир. Хотя это и не являлось общественным законом, тем не менее, данный обычай соблюдался.
Харака Вамбди был сильным храбрым молодым воином, кто только что возвратился с его первого сражения. Его близкие родственники, дабы отпраздновать новое положение Харака Вамбди, распространили пиршество, на которое была приглашена вся селение.
Придерживая своё полосатое одеяло и готовая сбросить его с плеч, я становилась всё более беспокойной, поскольку наблюдала весёлое собрание толпы из нашего типи.  А моя мать деловито жарила дикую утку, которую тем утром принесла моя тётя.
- Мама, мама, почему ты задерживаешься для приготовления маленькой еды
в то время, когда мы приглашены на большое застолье, - спросила я с ворчанием в моём голосе.
- Дитя моё, учись ждать. На нашем пути к празднованию мы собираемся остановиться в доме Чанью. Его тёща, пребывающая в годах, лежит  очень плоха, и я думаю она хотела бы немного вкусить от этой забавы.
Видя однажды страдания этой тонкой измученной умирающей женщины, я мгновенно почувствовала позор от того, что не помнила о ней прежде. На нашем пути я бежала вперёд матери и вытягивала руку, чтобы собрать несколько фиолетовых слив, которые выросли на небольшом кустарнике, но была остановлена её низким голосом, который сказал мне:
- Тише!
- Но мама, ведь я хочу попробовать сливы! – воскликнула я с опущенной в разочаровании рукой.

- Никогда не срывай ни одной сливы с этого куста, дитя моё, потому что его корни обёрнуты вокруг скелета индейца. Здесь похоронен храбрец. В то время, когда он был жив, он так любил играть в игру чередующихся семян, что и тогда, когда смерть его настигла, в его руке оказалась пригоршня семечек, из которой и вырос этот небольшой кустарник. Следя за запретным плодом, я с лёгкостью шагала по священной земле и смела говорить только шёпотом, пока мы не прошли множество шагов от него. После того случая я каждый раз останавливалась в своём странствовании, когда в поле моего зрения появлялся сливовый куст. Я становилась серьёзной и в благоговении внимательно слушала, чтобы уловить странный свист, который поднимается с его корней. Не смотря на то, что я никогда не слышала своими ушами этот свист покойного духа, всё же я старалась прислушиваться как можно чаще, поскольку старые люди описывали его так, что я была уверена, что узнаю его сразу.
Длительно впечатление того дня. Ведь я вспоминаю о нём и теперь - то, что моя мать сказала мне о кустарнике сливы мертвеца.

 

СУСЛИК.

 

 Хлопотными осенними днями мать моей двоюродной сестры Варка-Зивин приходила в наше типии, чтобы заготовить впрок продукты на зиму. Я очень любила свою тётю, потому что она не была такой тихой, как моя мать. Хоть и была она старше, но оставалась более весёлой и менее сдержанной. Она обладала прекрасной осанкой и удивительной стройностью. В то время как волосы моей матери были тяжелыми и черными, локоны моей тёти были необычайно тонкими. Сколько я знала её, она носила ряд больших синих бусин вокруг шеи, которые были драгоценны тем, что мой дядя подарил их ей в ту пору, когда она была его младшей женой. Походка её была по-особенному покачивающейся, а вызвана она была длинным шагом, естественным для небольшого числа людей. Когда моя тётя гостила у нас, моя мать забывала свою привычную тишину, часто от всего сердца смеясь над некоторыми остроумными замечаниями тёти.
Из-за всего этого я любила свою тётю втройне: для своего чистосердечного смеха и жизнерадостности она вызывала мою мать, и чаще всего, на протяжении долгого времени, она утирала мои слёзы и держала на коленях, когда мать порицала меня.
Ранними прохладными утрами, когда жёлтая оправа солнца возвышалась над холмами, мы просыпались и принимались завтракать. Мы вставали настолько рано, что успевали застать священный час, когда туманный дым нависал над ямой, окружённой непроходимой болотной низиной. Этот загадочный дым появлялся каждое утро и зимой, и летом. Но более явно стелился зимой, выше болотистого пятна. К тому времени, когда полное лицо солнца появлялось выше восточного горизонта, дым исчезал. Даже очень старые люди, которые знали эту страну дольше всех, сказали, что не случалось ни одного единственного дня, когда бы этот дым не возносился наверх.
Играя у нашего жилья, я могла раньше внезапно оставить свою затею и с нарастающим страхом отправиться смотреть на курение неизвестных огней. В то время, когда пар был видим, я боялась  подходить близко, конечно, если я не  шла вместе со своей матерью.
С участка плодородных речных лугов моя мать и тетя собирали богатый запас зерна. Возле нашего типи они расстилали на траве большое полотно и сушили на нём сахарную кукурузу. Меня оставляли присматривать за зерном, дабы ничто не нарушало сушку. Я играла вокруг него с куклами, сделанными из кукурузных початков. Заплетала их мягкий тонкий шёлк волос и надевала на них различные одеяла, которые изготавливала из отходов, найденных в рабочей сумке моей матери для рукоделия.
Однажды что-то подозрительное покрытое чёрно-жёлтым полосатым мехом приблизилось к сохнущему зерну. То был небольшой суслик, который оказался так бесстрашен, не взирая на меня, что дошёл до одного угла холста и унёс столько сахарной кукурузы, что не известно как держался на ходу. Я очень хотела поймать его и протереть его красивый мех назад, но моя мать сказала, что он был бы так напуган, если был бы пойман, что наверняка укусил мои пальцы. Поэтому я была также довольна, как он и стала держать зерно между нами. Каждое утро он начал приходить за ещё большим количеством зерна. В некоторые вечера я видела, как он выползает с нашей территории. И когда я издавала внезапный возглас обнаружения, он быстро бежал с глаз долой.
После того, как мать высушивала всё зерно, она начинала нарезать тыквы тонкими кольцами и по двое соединяла их в длинные гирлянды. Затем она подвешивала их на концы, двух стоявших на расстоянии разветвлённых шестов. Ветер и солнце вскоре полностью просушивали связки тыкв.  А потом она запаковывала их в толстую и жёсткую оленью кожу. На ветру и солнце мать, также, высушивала множество различных диких фруктов: вишен, ягод и слив.
Но предводителем среди моих ранних воспоминаний, всё же, является высушивание зерна и суслик. У меня сохранилось немного воспоминаний зимних дней в этом периоде моей жизни, большинство из лета. Но есть одно единственное, зимнее, которое я могу вспомнить точно.
Одни миссионеры дали мне небольшой мешок мрамора. Куски были всех цветов и размеров. А среди них была некоторая часть цветных стеклянных камней. Идя с моей матерью к реке в конце зимнего дня, мы обнаружили прекраснейшие осколки льда на отмели, а по реке лёд плыл огромными глыбами. Когда я стояла подле одного большого блока, то впервые заметила цвета радуги в кристаллическом льду. Немедленно я подумала о своём стеклянном мраморе, который лежал дома.

Голыми пальцами я попыталась выбрать некоторые цвета, поскольку они казались застывшими рядом с самой поверхностью. Но пальцы начало жалить сильным холодом и мне пришлось их покусать, чтобы удержаться от крика.
С того дня много лун я полагала, что в стеклянном мраморе находился речной лёд.

БОЛЬШИЕ КРАСНЫЕ ЯБЛОКИ

 

  Первый перекрёсток на моём лёгком естественном потоке жизни случился в начале весны. Мне тогда шёл восьмой год; в месяце марте, как выучила я позже. В том возрасте я знала только один язык, и это был родной язык моей матери. От некоторых моих приятелей я слышал, что два миссионера бледнолицего были в нашей деревне. Они принадлежали тому классу белых, что носили большие шляпы и несли большие сердца, как сказали мне друзья. Прибежав прямо к моей матери, я спросила у неё, почему эти два незнакомца бывали среди нас. Она объяснила мне, после того как я продолжительное время донимала её с расспросами, что они прибыли для того, чтобы забрать индейских мальчиков и девочек на восток. И казалось, что моя мать не хотела, чтобы я говорила об этих пришельцах. Но за день или два я насобирала множество занимательных историй, касающихся этих незнакомцев.
- Мама, моя подруга Джудвин едет домой с белыми миссионерами. Она отправляется в более красивую страну, чем наша. Так сказали ей бледнолицые, - произнесла я задумчиво, жалея в глубине сердца о том, что также не могу поехать с ними.
Мать сидела на стуле, а я висела на её колене. В течении двух прошлых сезонов мой старший брат Дави возвращался в перерывах трёхлетнего курса обучения, и его появления влияли на мою мать, которая совершала всё большие шаги от её родного способа жить. Поначалу перемена коснулась нашего типи, который вместо шкуры бизона стал покрывать холст бледнолицего. А ныне она забросила своё типи из прямых жердей, чтобы жить чужеземкой в доме из нескладного необработанного лесоматериала.
- Да, дитя моё, несколько других детей ушли с Джудвин и бледнолицыми. А твой брат говорил, что миссионеры спрашивали его о младшей сестре, - сказала она рассматривая моё лицо вблизи.
Моё сердце настолько сильно билось против моей груди, что я задалась вопросом – не слышит ли она его.

- Он просил их забрать меня, мама? – спросила я в страхе, что мой блат забудет обо мне, и будет полностью загублена моя надежда на путешествие в Страну чудес. С печальной медленной улыбкой она ответила:
- Вот-вот, я так и знала, что ты желаешь уехать, поскольку Дави заполнил твои уши ложью белых. Не верь словам, которые они говорят! Их слова сладки, дитя моё, но горьки дела их. Ты будешь кричать, но они даже не успокоят тебя. Останься со мной, моя маленькая! Твой брат говорит, что наступающий восток далёк от твоей матери, к тому же это тяжёлый опыт для его младшей сестрёнки.
С такими словами мать препятствовала моему любопытству о землях вне нашего восточного горизонта, а стремление к писательству, которое двигало бы меня,  на тот момент меня ещё не настигло. Но на следующий день миссионеры, действительно, зашли прямо в наш дом. Я следила за ними, подходящими по тропинке, идущей к нам. С ними, также, был третий человек, но это не был мой брат. Третьим оказался, молодой переводчик, который знал индейский язык поверхностно.  Я была готова выбежать, чтобы встретить их, но не смела вызывать недовольство у матери. С огромным восторгом я подскочила на нашем первом этаже и попросила свою мать открыть им дверь, чтобы они несомненно к нам прибыли. Увы! Они пришли, они увидели и они победили!
Джудвин рассказывала мне о большой деревне,  где росли большие красные яблоки, и то, что их можно было все собрать и съесть. Я никогда не видела яблони. Я никогда не пробовала за всю свою жизнь больше дюжины яблок. И когда слышала о садах Востока,  мечтала бродить по ним.  Миссионеры улыбнулись в мои глаза и погладили мою голову.  А я подумала, как моя мать могла сказать такие тяжёлые слова против них.
- Мама, спроси их, могут ли быть у маленьких девочек все красные яблоки,  когда они захотят пойти на восток? – прошептала я вслух в волнении. Переводчик услышал меня и ответил:
- Да, девочка, прекрасные красные яблоки для всех тех, кто пожелает, а ещё ты прокатишься на железной лошади, если пойдёшь с этими  хорошими людьми.
Я никогда не видела поезд и он знал это.
- Мама, я еду на восток! Мне нравятся большие красные яблоки и я хочу проехаться на железной лошади! Соглашайся, мама! – умоляла я.
Моя мать ничего не сказала. Миссионеры выжидали в тишине.  И мои глаза начало пятнать слезами, хотя изо всех сил я старалась их сдержать.  Уголки рта дёргались и мать видела всё это.
-  Я не готова дать вам любое слово. Завтра я пошлю свой ответ с моим сыном.
С этим миссионеры и оставили нас.  Наедине с матерью я поддалась слезам и закричала,  вертя головой, чтобы не слышать того, что она говорила мне.  В первый раз я протестовала больше, чем когда-либо,  в нежелании бросить своё собственное решение, отказавшись даже слушать голос своей собственной матери.  Той ночью в доме была торжественная тишина.  Прежде чем лечь спать, я просила  Великого Духа сделать мою мать желающей отправить меня с миссионерами.  Следом наступило утро, и мать подозвала меня к себе.
- Дочь моя, ты всё ещё упорствуешь в желании оставить меня? – спросила она.
- О, мама! Не то, чтобы я хочу оставить тебя, но я хочу увидеть замечательную восточную землю.
Моя дорогая старая тётя прибыла в то утро в наш дом, и я слышала, что она сказала:
- Позволь ей совершить это.

Я надеялась, что, как обычно, тётя была на моей стороне.  И вот прибыл мой брат Дави за решением моей матери.  Пропустив свою игру, я подползла поближе к тёте.
- Да, Дави,  хоть моя дочь и не понимает, что всё это означает,  она стремиться поехать.  Ей понадобится образование, когда она повзрослеет, а тогда будет ещё меньше настоящей Дакоты и ещё больше бледнолицых.  Этот отрыв, такой маленькой, от её матери необходим ей, чтобы она стала у меня образованной женщиной.  Бледнолицые, которые задолжали нам огромный долг за то, что отняли наши земли,  начали оплачивать его поздней справедливостью в предложении некоторого образования нашим детям.  Но я также знаю, что моя дочь должна будет остро пострадать в этом эксперименте. Для неё я боюсь говорить тебе свой ответ миссионерам. Пойди, скажи им, что они могут взять мою маленькую дочь, и что Великий Дух должен вознаградить их согласно их сердцам.
Обёрнутая в тяжёлое одеяло я шла со своей матерью к вагону, который вскоре должен был забрать нас к железной лошади. Я была счастлива. Я встретила своих приятелей, которые также несли на себе свои лучшие увесистые одеяла. Мы показали друг другу наши новые украшенные бусами мокасины и широкие  пояса, что обвязывали наши новые платья. Вскоре нас быстро увлекла лошадь белого. Когда я увидела, что одинокая фигура моей матери исчезла вдали, меня покрыло сожалением. Я внезапно почувствовала себя слабой, будто могла упасть от хромоты на землю. Я была в руках незнакомцев, которым не полностью доверяла моя мать и больше не стеснялась быть собой или высказать собственные чувства. Слёзы сочлись по моим щекам и я спрятала лицо в складках одеяла. Первый шаг, оторвавший меня от матери был совершён и все мои запоздалые слёзы уже ничему не могли помочь. Проехав тридцать миль до парома, вечером мы пересекли Миссури. Затем, проехав ещё несколько миль в восточном направлении, мы остановились перед крупным кирпичным зданием. Я смотрела на него с изумлением и неопределённым предчувствием, потому что никогда не видела в нашей деревне настолько большого дома. Дрожа от страха и недоверия к бледнолицым со стучащими от холодной поездки зубами, я бесшумно прохаживалась вдоль узкого зала, близко держась голой стены. Я была столь же напугана и изумлена, сколь захваченная юность дикого создания.

 

Перевод с английского – Родионова Ольга. При использовании материала ссылка на сайт обязательна.