Сказания американских индейцев. Школьные дни индейской девочки (глава вторая).

I. Страна Красных Яблок.


В нашей группе было восемь бронзовых детей, отправившихся на восток с миссионерами.  Три храбрых юных воина,  две высоких девочки, и трое нас – небольших:  Джудвин,  Товин и я. Нам не терпелось поскорее отправиться в нашу поездку в Страну Красных Яблок, которая, как нам сказали,  лежит далеко за возвышенной дугой горизонта  западной прерии.  Под небом розовых яблок мы мечтали о странствованиях таких же свободных и счастливых, как преследование теней облаков на равнинах Дакоты.  Мы предвкушали удовольствие от поездки на железной лошади, но толпы броских и взволнованных бледнолицых обеспокоили нас.  В поезде честные женщины с пошатывающимися детьми в каждой руке придерживали их поспешность и тщательность в отсутствии их матерей.  Крупные мужчины с тяжёлыми связками в руках останавливались поблизости и приковывали на нас свои блестящие голубоглазые взгляды.  Я забилась как можно глубже в угол своего места, поскольку меня возмущало такое наблюдение за мной.  Прямо впереди  дети, которые были не крупнее меня, висли на спинках своих мест и смело  поворачивали ко мне свои лица.  Иногда они вынимали свои указательные пальцы из ртов и тыкали ими в мои ноги в мокасинах.  Их матери, вместо того, чтобы порицать такое грубое любопытство, пристально смотрели на меня и привлекали далее их внимание к замечанию моего одеяла. Это смущало меня и постоянно держало на грани слёз. Я сидела совершенно неподвижно с удручённым взглядом, смея лишь время от времени бросать далёкие взгляды вокруг себя. С риском поворачиваясь к окну с моей стороны, я заметила с затаённым дыханием один знакомый мне объект. Им был телеграфный столб, который шагал короткими шагами. Очень близко от жилья моей матери, вдоль края дороги, густо окаймлённой дикими подсолнечниками, были установлены белыми людьми несколько столбов. Частенько я останавливалась на своём пути, чтобы повернуть своё ухо к столбу и слышала его ровное низкое стенание и задавалась вопросом о том, что такого сделал бледнолицый, чтобы навредить ему. Теперь я сидела и наблюдала за каждым столбом, который последним промелькивал мимо. Благодаря этому я позабыла о своём неудобном окружении, когда услышала как один из моих товарищей назвал меня по имени. Я видела миссионера, который стоял совсем близко и бросал леденцы и жвачку к нам в середину. Это развеселило нас всех, и мы пытались рассмотреть, кто из нас мог поймать большинство конфет. Хотя мы и проехали несколько дней на железной лошади, я стараюсь не вспоминать один случай из наших завтраков.
 Это случилось той ночью, когда мы достигли территории школы. Огни окон больших зданий падали на некоторые из обледеневших деревьев, вершины которых находились ниже. Нас ввели в открытую дверь, из которой, по головам взволнованных бледнолицых, преграждавших нам путь, хлынул свет. Моё тело дрожало больше от страха, чем от снега, по которому я ступала. Войдя в дом, я встала близ стены. Сильный яркий свет в побеленной комнате ослепил мои глаза. Шумная спешка жесткой обуви по голому деревянному полу усиливала треск в моих ушах. Казалось, моя единственная безопасность заключалась в нахождении рядом со стеной. Как только я задалась вопросом, в каком направлении сбежать ото всего этого беспорядка, две тёплые руки крепко схватили меня, и в тот же самый миг я была подкинута высоко вверх; розовощёкая женщина бледнолицего поймала меня в руки. Я напугалась и оскорбилась такой глупостью. Я глядела в её глаза, желая чтобы она позволила мне стоять на своих собственных ногах, но она стала подбрасывать меня вверх и вниз со всё увеличивающимся энтузиазмом. Моя мать никогда не делала игрушку из своей маленькой дочери. Вспоминая это, я начала кричать. Люди не верно истолковали причину моих слёз и усадили меня за белый стол, заставленный едой. За ним наша компания была объединена снова. Поскольку я не прекращала своего крика, один из старших из нас шепнул мне: «Жди пока ты одна в ночи». Этого было очень мало поверх моих рыданий.

 - Я хочу к своей маме и брату  Доуи, я хочу пойти к моей тёте! – умоляла я, но уши бледнолицых не могли услышать меня. От стола мы были взяты выше восходящей наклонной поверхности из коробок, которые позже я научилась называть лестницей. Наверху располагался тихий тускло освещённый зал. Множество узких кроватей были расставлены вдоль всей стены. В них кладут спящие коричневые лица, которые только и выглядывают из-под покрывал. Меня разместили в кровати с одной из высоких девочек, потому что она говорила со мной на родном языке и, кажется, успокаивала меня.
Я прибыла в замечательную страну розовых небес, но я не была счастлива, поскольку думала о том, что со мной будет. Мое долгое путешествие и изумительные достопримечательности истощили меня. Я уснула в глубоких усталых рыданиях. Мои слёзы остались сохнуть на веках – их некому было утереть, ведь рядом не было ни моей матери, ни тёти. 

II. Срезание моих длинных волос.

 В один из первых дней на земле яблок был сильный мороз, снег всё ещё покрывал землю, а деревья стояли голыми. Большой колокол звонил к завтраку. Его громкий металлический голос терпел крах, минуя колокольню наверху и влетая в наши уши. Раздражающий грохот обуви на голых этажах не приносил нам мира. Постоянное столкновение резких шумов и множества голосов с затаенными чувствами, бормочущих на неизвестном языке, создавали бедлам, пределами которого я была надёжно связана. И хотя мой дух рвал себя в борьбе за его потерянную свободу, все было тщетно. Женщина бледнолицего с поседевшими волосами подошла к нам сзади. Мы были построены в линию девочек, которые шли в столовую. Мы были индейскими девочками в жёсткой обуви и близко цепляющихся платьях. Маленькие девочки носили передники с рукавами и коротко подстриженные волосы. Когда я бесшумно шла в своих мягких мокасинах, я испытывала желание припасть на пол, поскольку моё одеяло было снято с моих плеч. Я с трудом смотрела на индейских девочек, которые, казалось, совершенно не беспокоились о том, что были одеты в свои плотно облегающие одежды ещё более не скромно, чем я. После того, как прошли мы, в противоположную дверь вошли мальчики. Я стала наблюдать за тремя юными воинами, пришедшими в нашу компанию. Я шпионила за ними из заднего ряда, чувствуя неуместность своего предприятия. Прозвенел короткий звонок и каждый из учеников потянул стул из-под стола. Предположив, что это действие означало то, что мы должны были быть усажены, и я вытащила свой и тут же заскочила на него с одной стороны. Но когда я повернула голову, увидела, что была единственной усевшейся, а все остальные за нашим столом остались выжидать. Когда я начала вставать, застенчиво вокруг озираясь, чтобы увидеть, как нужно использовать стулья, прозвучал второй звонок. Все, на конец-то были усажены, и я должна была опуститься снова на свой стул. Я услышала голос человека из конца зала и стала оглядываться, чтобы рассмотреть его. А все остальные склонили свои головы над тарелками. Когда я посмотрела на длинную вереницу столов, поймала на себе взгляд бледнолицей женщины. Немедленно я опустила глаза, задавшись вопросом о том, почему за мной так остро наблюдала та старая женщина. Человек в конце зала прекратил своё бормотание и затем прозвенел третий звонок. Все взяли свои нож и вилку и начали есть. Вместо того, чтобы поступить так же, я начала ещё громче кричать, поскольку к тому времени была напугана ещё больше.
 Но еда по регламенту впоследствии оказалась не самым тяжким испытанием того первого дня. Поздним утром моя подруга Джудвин принесла мне ужасное предупреждение. Она знала несколько слов по-английски и подслушала разговор женщины бледнолицего о подстригании наших длинных тяжёлых волос. Наши матери учили нас, что только воинам с небольшими навыками, которые были захвачены в плен, волосы бывали острижены врагом. Среди наших людей короткие волосы носили скорбящие и те, кто был назван трусом, носили подстриженные волосы.

 За несколько мгновений мы обсудили нашу дальнейшую судьбу, и когда Джудвин сказала, что мы должны подчиниться, потому, что они сильнее, я запротестовала.
- Нет, я не покорюсь просто так. Сначала я буду бороться! – воскликнула я.
Выждав момент,  как только возможность явилась, я исчезла. Я взобралась по лестнице настолько тихо, насколько могла в своей пищащей обуви – мои мокасины были обменяны на обычную обувь. Я прошла вдоль зала, не зная куда я попаду дальше. Заглянув в открытую дверь, я обнаружила за ней большую комнату с тремя белыми кроватями. Окна были завешаны тёмно-зелёными шторами, которые делали комнату очень тусклой. Благодарная тому, что там никого не было, я направила свои шаги в самый дальний от двери угол. На локтях и коленях я заползла под кровать и обняла себя в темноте. Из моего укрытия, дрожа от страха, я всматривалась всякий раз, когда слышала шаги поблизости. Хотя в зале громкие голоса называли моё имя,  я знала, что даже Джудвин разыскивает меня, я не открывала рта для ответа. Тогда шаги ускорились, а голоса стали взволнованнее. Женщины и девочки вошли в комнату. Я задержала дыхание и стала наблюдать, как они начали открывать потаённые двери и заглядывать за широкие столбы. Кто-то одёрнул занавески, и внезапно комната наполнилась ярким светом. Я не знаю, что подсказало им наклониться и посмотреть под кроватями. Помню, я была выволочена из-под моего укрытия, хоть и продолжала дико сопротивляться, пинаясь и царапаясь. Не обращая на меня внимания, меня снесли вниз и быстро связали на стуле.
Я кричала, мотая во все стороны головой до тех пор, пока не почувствовала холодные лезвия ножниц у моей шеи и не услышала, как они грызут одну из моих толстых прядей. Тогда-то я и потеряла свой дух. С тог дня, как я была отнята у матери, я перенесла чрезвычайное неуважение. Люди таращились на меня. Затем я была подброшена в воздух, как деревянная марионетка. И теперь мои длинные волосы были подстрижены, как у труса! В своём мучении я стонала для своей матери, но никто не приехал, чтобы утешить меня. Не душа рассуждала спокойно со мной, поскольку раньше меня поддерживала моя собственная мать; на данный момент я была лишь одним из немногих небольших животных, которых гонит пастух.

 III. Эпизод из снега.


 Через короткое время после нашего прибытия мы, три  дакота, играли в сугробе. Мы всё ещё, по прежнему, были глухи к английскому языку, за исключением Джудвин, которая всегда расслышивала какие-то озадачивающие вещи. Однажды утром через её уши мы узнали, что нам запретили падать во весь рост на снег, как мы любили это делать, чтобы видеть наши собственные впечатления.  Однако спустя несколько часов мы позабыли о запрете и очень оживлённо барахтались в снегу, когда пронзительный голос назвал нас.  Оглянувшись, мы увидели, что строгая рука подозвала нас в дом. Мы стряхнули снег и начали продвигаться к женщине так медленно, насколько могли.
   Джудвин сказала:
- Теперь бледнолицый рассержен. Она собирается наказать нас за падение в снег. Если она прямо вглядывается в ваши глаза и говорит громко, вы должны ждать, пока она не остановится. Затем после крошечной паузы, сказать «нет».
Остальную часть пути мы тренировали короткое слово «нет». Дальше произошло следующее. Поначалу на осуждение была вызвана Товин. Дверь закрылась позади неё щелчком.
   Джудвин и я тихо затаились, вслушиваясь в замочную скважину. Женщина бледнолицого говорила очень серьезными интонациями. Её слова падали с губ, как потрескивающие тлеющие угольки, и её интонации возрастали как маленькая стрелка переключателя. Я понимала её голос лучше, чем те вещи, о которых она говорила. И была уверена, что мы сделали ее очень нетерпеливой относительно нас. Джужвин слышала недостаточно слов, чтобы понять слишком поздно, что она преподносила нам несправедливый урок.
   - О, бедная Товин!-  задыхаясь проговорила она, когда закрыла свои уши руками.
   Именно тогда я слышал дрожащий ответ Товин: «Нет».
   С сердитым восклицанием женщина нанесла ей увесистый шлепок. А затем она остановилась, чтобы сказать что-то. Джудвин перевела, что это было: «Вы собираетесь повиноваться моему слову в следующий раз?»
   Товин ответил снова единственным словом в её арсенале: «Нет».
   На сей раз женщина наносила свои удары с умом, поскольку бедная напуганная девочка вопила во весь голос. Посреди ударов, которые она резко прекратила, женщина задал другой вопрос: «Вы собираетесь упасть в снег снова?»
   Tовин преподнесла её ужасным деревянным пассажам другое испытание. Мы слышали, как она слабо произнесла:«Нет! Нет!». С этим женщина скрыла свою полупотертую комнатную туфлю и вывела ребенка, погладив её черную остриженную голову. Возможно, ей в голову пришла мысль о том, что грубая сила не решает такую проблему. Она ничего не сделала ни Джудвин, ни мне. Только возвратила нам нашего несчастного товарища и оставила нас в комнате в покое.
   Во время первых двух или трёх сезонных недоразумений, столь же неказистых, как этот эпизод из снега, часто имели место быть: испуг и незаконное наказания в наших небольших жизнях.
   В течение года я научилась выражаться на жаргонном английском. Как только я постигала часть того, что было сказано и сделано, коварный дух мести начинал возобладать надо мной. Как-то раз я была оторвана от моей игры за некоторое плохое поведение. Я игнорировала правила, которые казались мне очень напрасными закреплениями. Меня послали на кухню, чтобы делать пюре из репы на ужин. Это был полдень, и дымящиеся блюда торопливо несли в столовую. Я ненавидела репу, и её аромат, который источал коричневый котелок, являлся оскорбительным для меня. С пламенем в моём сердце я взяла деревянный инструмент, который женщина бледнолицего протянула мне.  Сделала шаг и, схватив ручку обеими руками, отыгралась в горячем гневе на репе. Я излила всю свою месть на неё. Все были так деловито заняты, что никто не заметил меня. Я видела, что репа превращалась в мякоть, и что дальнейшее избиение не могло больше навредить ей; но заказ звучал как: «Сделай пюре из этой репы» и пюре-то я и натолкла! Я возобновила свою ярость и поскольку я нажимала на  пресс в основание котелка,  почувствовала удовлетворяющую сенсацию, что вес моего тела вошел в дно.

 Тут-то женщина бледнолицего подошла к моему столу. Изучив котелок, она вынула мои руки в стороны. Я стояла бесстрашная и злая. Она поместила свои красные руки на ободок котелка. Затем  сделала один шаг от стола, но  месиво провалилось, уронив основание котелка на пол. Она не поскупилась никакими фразами для выговора мне, которые я честно заработала. Но я не обращала на это внимания, поскольку чувствовала себя торжествующей в своей мести, хотя глубоко в душе мне было, всё же, жаль сломанного котелка.   Я сидела, съедая мой ужин, и видела, что никакая репа не подавалась. И ликовала сердцем из-за того, что однажды зародившееся во мне восстание вышло за пределы меня.

 IV. Дьявол.


  Среди легенд, которые раньше рассказывали мне старые воины, было и много историй о злых духах. Но меня учили бояться их не больше, чем тех, кто являлся в облике материальном.  Я не знала никогда раньше о том, что среди прочих злых духов был также наглый вождь, который осмелился выстроить все силы против Великого Духа, пока не услышала легенду, повествующую об этом от женщины бледнолицего.  Она показала мне изображение дьявола белых в большой книге.  В ужасе разглядывала я сильные когти, которые росли на его покрытых мехом пальцах.  Его ноги походили на его руки.  Тянущийся за его пятками чешуйчатый хвост был покрыт разинутыми пастями змей.  Его лицо было мешаниной:  щёки - бородатыми, как у некоторых бледнолицых, что я видела; нос  его был клювом орла, а остроконечные уши насечены, как у хитрой лисы.  Выше всего этого располагалась пара изогнутых рогов. Я дрожала от страха, а моё сердце пульсировало в горле, когда я смотрела на правителя злых духов.  И я услышала, как женщина бледнолицего сказала, что это существо свободно бродило по миру, и что маленькие девочки, которые не повиновались школьным инструкциям, должны были быть пытаемы им.  Той же ночью мне приснилось злое божество, изображённое в книге. Ещё мне казалось, что я находилась в доме своей матери.  Её навестила некая индейская женщина. На противоположных сторонах кухонной печи, которая стояла в центре небольшого дома, моя мать и её гостья уселись на стульях с прямыми спинками. Я играла в поезд из пустых катушек, сцепленных вместе в определённой последовательности. Была ночь, и фитиль горел слабо. Внезапно я услышала, как кто-то снаружи повернул ручку нашей двери. Разговор между моей матерью и пришедшей женщиной утих, и обе они устремили свои взгляды на ручку. Я затаилась за печью. Стержни скрежетали, поскольку дверь очень-очень медленно открывалась внутрь. В дверном проёме выросла фигура дьявола! Он был высок! Он точь-в-точь походил на картину, которую я видела в бумагах белого. Он не заговорил с моей матерью. Поскольку не знал индейский язык, но его искрящиеся жёлтые глаза были уставлены на меня. Он совершил широкие шаги вокруг печи, пройдя позади стула нашей гостьи. Я бросила свои катушки и побежала к матери. Он не боялся её и проследовал близко от меня. Тогда я стала совершать круги вокруг печи, бегая и зовя на помощь. Но моя мать и женщина, казалось, вовсе не замечали моей беды. Они сидели, не шевелясь, и спокойно следили за преследованием меня дьяволом. Наконец, я почувствовала головокружение. Голова моя шла кругом, будто на невидимом стержне. Мои колени оцепенели и удвоились под моим весом, как пара лезвий ножа без пружин. Около стула моей матери я упала в кучу какого-то вороха. Дьявол наклонился ко мне с протянутыми когтями, что вывело мою мать из оцепенения и она забрала меня к себе на колени. После чего дьявол исчез, а я проснулась.

Следующим утром я обзавелась возмездием против дьявола. Прокравшись в комнату, где вся стена была завешена полками, я сняла с одной из них историю библии. Сломанным графитным карандашом, который я пронесла в своём переднике, я начала расцарапывать дьявольские глаза. Через некоторое время, когда я уже приготовилась покинуть комнату, на том месте, где когда-то была картина, осталась лишь дыра.

 V. Железный порядок.


 Холодными зимними утрами нас будил громкий звонок в половину седьмого. Из счастливых мечтаний о западных холмистых землях и неуловимой арканом свободы мы снова выскакивали назад в холодные голые этажи дня бледнолицего. У нас было совсем мало времени, чтобы одеть на себя одежду и обувь, и омыть наши глаза ледяной водой, прежде чем бодрый маленький колокольчик взывал к перекличке. Было слишком много сонных детей и слишком много поручений в течение того дня, чтобы впустую потратить хотя бы момент для естественного пробуждения и избежать испытания такого шока детьми ранним утром. Мы помчались вниз, перепрыгивая два больших шага за один раз, чтобы приземлиться в зале для приёмов. Женщина бледнолицего с книгой обёрнутой жёлтым  в одной руке и изгрызенным карандашом в другой появилась в двери. Её маленькое, усталое лицо было холодно освещено парой больших серых глаз. Она стояла в ореоле власти в то время, как в оправе очков её глаза озабочено сверлили комнату. Оглядев длинный список имён, и назвав первое, она вздёрнула свой подбородок и всмотрелась в кристаллы своих очков, чтобы услышать ответ: «Здесь».
Неуклонно её карандаш ежедневно отмечал чёрным наши отчёты, чтобы в случае нашего отсутствия ни один из наших приятелей не смог откликнуться за нас на наше имя. Тупой головной боли или кашля медленной чахотки, задерживающей кого бы то ни было, оказывалось достаточным для того, чтобы отметить наше опоздание.
Было почти невозможно прекратить установившийся когда-то железный порядок, после того, как машина воспитания начинала гудение своего дня;  и поскольку это вживлялось в меня, чтобы тихо покоряться, а не обращаться к ушам того,  открытые глаза которого не видели моей боли, я много раз волочилась в ограничивающем ремне безопасности дня, как немой больной скот.
И вот однажды я потеряла дорогую мне одноклассницу. Я хорошо помню, как она хандрила  в мою сторону до тех пор, пока не смогла поднять голову с подушки.  У её смертного ложа я держала плач, поскольку рядом сидящая бледнолицая женщина смачивала её иссохшие губы.  Среди складок постельного белья  я нашла открытые страницы библии белого.  Умирающая индейская девочка прерывисто говорила об Иисусе Христе, а бледнолицый охлаждал её отёкшие руки и ноги.  Мне было горько и я порицала бледнолицую женщину за пренебрежение нашими физиологическими бедами.  Я презирала карандаши, которые перемещались автоматически, и чайную ложку, которая одна раздавала заживление от большой бутылки подряд по-разному больным индейским детям. Я обвинила трудолюбивую, действующую из лучших побуждений, неосведомленную женщину, которая внушала нашим сердцам свои суеверные идеи. Но хоть я и была угрюма во всех своих небольших проблемах, как только я начинала хорошо себя чувствовать – тут же была готова улыбаться этой жестокой женщине. В течение недели я снова активно проверяла те цепи, что сковывали мою индивидуальность, как мумию для похорон.
Меланхолия тех четырёх дней несёт в своём запасе такую длинную тень, что она затемняет путь всех лет, что прошли с тех пор. Эти печальные воспоминания возвышаются над мелко размалывающими школьными днями. Возможно, мой индейский характер – стонущий ветер, который раздувает их теперь для существующего отчёта. Однако, эта буря, что бушует во мне, является низким пением в морской раковине, которое является только тем ушам, которые прильнули к ней с состраданием, чтобы слышать его.


 VI. Четыре чуждых лета.


 Спустя три года после моей первой школы я вновь отправилась в странствование по западным землям.  Казалось, что в то время я висела в сердце хаоса вне прикосновения или голоса человеческого участия.  Мой брат, будучи почти десятью годами старше меня,  в действительности не совсем понимал мои чувства.  Моя мать никогда не ступала за порог здания школы,  и поэтому она не могла успокоить свою дочь, которая научилась читать и писать.  Даже на природе мне не было места, как думала я.  Поскольку не была ни крошечной девочкой и ни высокой; ни индейцем, ни ручной.  Эта прискорбная ситуация стала результатом моего краткого курса на востоке и моего переходного  возраста.
В тех утомительных условиях, когда в один яркий день я сидела беспокойная и недовольная в хижине своей матери. Вдруг я уловила бодрый шаг пони моего брата на дороге, что проходила у нашего жилья. А вскоре я услышала и колёса лёгкой повозки и Доуи, понукающего звуком «Хо!» своего пони.  Доуи  уселся на голую землю перед нашим домом.  А затем, привязав своего пони к одному из углов бревенчатого дома с низкой крышей, он ступил на деревянный порог.  Я встретила его с поспешным приветствием, а когда проходила мимо, то уловила тихое «Что?», которое он бросил мне в глаза.
Когда он начал говорить с моей матерью, я стащила веревку от уздечки пони. Закрепив уздечку и стремена для управления, я немедленно оседлала его. Пони как обычно был готов показать свою скорость. Оглянувшись назад, я увидела Доуи помахивающего мне рукой. Я развернулась на дорожной дуге в и исчезла. Я мчалась по извилистой дороге, которая забиралась вверх между подножиями небольших пригорков. Глубоководные канавы тянулись параллельно с обеих сторон. Сильный ветер дул на мои щёки и трепал рукава. Пони взял вершину самого высокого холма, и начал гнать по всем изгибам земной поверхности. Не было более ничего в пределах видимости широкого изгибающегося горизонта прерий Дакоты с высокой травой, по которым гулял ветер, скатываясь в длинные тёмные волны.
   На просторах этого бескрайнего типи синего и зелёного цвета мчалась я, безрассудная и незначительная. Моё маленькое сознание было довольно тем, что изо рта пони летят клочья белой пены.
   Внезапно, будто из-под  земли вырос койот, пронырливо направляющийся раскачивающейся быстрой походкой  к деревне и холмам.  В импульсе момента я устроила  ему длинное преследование и полезный испуг. Когда я поворачивала, чтобы возвратиться в деревню, волк опустился на ноги для отдыха, поскольку  парил жаркий летний день; и поскольку домой я ехала медленно, видела, что его острый нос всё указывал на меня до тех пор, пока я не исчезла ниже края вершин.
   Скоро я появился в поле зрения дома своей матери. Доуи  во дворе, смеющийся над старым воином, который указывал на него пальцем, снова махал  рукой  в сторону холмов. Он взволнованно что-то говорил, а затем беспокойно двинулся в своём одеяле, накинутом на одно плечо.  Он повернул старика за плечо и указал на меня.
   - О, хан! (О, да), -  пробормотал воин и ушёл своей дорогой.  Он поднимался на вершину своего любимого бесплодного холма, чтобы рассмотреть окружающие прерии, когда  заметил мою слежку за койотом. Его острые глаза признали пони и седока. Тут же подумав о моей безопасности, он побежал к хижине моей матери, чтобы  предупредить её. Я не ценила его доброжелательного интереса, поскольку была в волнении, снедающем моё сердце.
   Как только он ушел, я спросила Доуи кое о чём.

  - Нет, моя младшая сестрёнка, я не могу взять тебя со мной сегодня вечером, - ответил он. Хоть мне и было уже около пятнадцати, и я чувствовала, что в ближайшее время должна буду наслаждаться всеми преимуществами своего старшего брата, для Доуи я всё ещё оставалась его маленькой сестрой.  Той лунной ночью я плакала в присутствии своей матери, когда я слышала, что весёлые молодые люди проходили мимо нашего дома. Ни они, ни индейские девушки с красиво накрашенными щеками не были старше . Три года назад они пошли в школу на востоке и стали цивилизованными.  Молодые воины носили пальто и белые брюки, а также яркие галстуки. Девушки были одеты в муслиновые обтягивающие платья с лентами на шее и талии. Во время этих встреч они общались по-английски. Я говорила по-английски почти также хорошо, как мой брат, но не была должным образом одета для таких встреч. У меня не было ни шляпы, ни каких-нибудь лент и никакого плотно прилегающего платья. После моего возвращения из школы я выбросила свою обувь и снова стала носить мягкие мокасины.
   В то время как Доуи готовился идти, я пыталась совладать со своими слезами. Но когда я услышал его предостережение  издалека на его пони, я спрятал лицо в руках и снова расплакалась.  Моя мать была обеспокоена моим несчастьем. Обратившись ко мне, она предложила мне единственный печатный материал, который был у нас в доме. Им оказалась индейская библия, принесённая миссионером  несколько лет назад. Так она попыталась утешить меня.
- Здесь, дитя моё, бумаги белого. Почитай их немного, - сказала она как можно набожнее.
   Я взял книгу из её рук,  но мой дух в ярости отчётливо чувствовал  сгорание этих бумаг, которые не могли помочь мне и,  более того, были чудесным заблуждением моей матери. Я не стала читать библию, а положила её нераскрытой у моих ног, на которых я сидела на земле.  Тускло-жёлтый свет плетеного светоча, горящего в маленькой плошке с  нефтью, мерцал и шипел в ужасно тихом негодовании, которое последовало за моим отрицанием библии.
   Теперь мой гнев против судьбы съедал  мои слезы, прежде чем они достигали  глаз. Я сидела окаменев. Моя мать набросила платок на голову и плечи и вышла в ночь.
   После нерешительности в одиночестве я была внезапно пробуждена громким криком, проникающим в темноту. Это был голос моей матери, вопящей среди бесплодных холмов, хранящих кости погребённых воинов. Она призывала к сочувствию своих братьев, чтобы те  поддержали её в беспомощном страдании. Мои пальцы посерели от ледяного холода, поскольку я поняла, что мои несдержанные слезы передали страдание ей, и горевала она обо мне.
   Прежде чем моя мать возвратилась, поскольку я поняла, что она была на пути к дому,  раз  прекратила свой плач, я погасила свет и положила мою голову на подоконник.

 Много планов побега из моего места обитания строились в моем уме.  Через несколько лун такой суматохи я отправилась снова в восточную школу. Поехала на железном коне белого, думая, что он возвратит меня моей матери через несколько зим, когда я должна буду приехать взрослой и ожидаемой моими друзьями.


 VII. Вызов недовольства у моей матери.


 Во вторую поездку на восток я отправилась с соблюдением некоторых мер предосторожности.  У меня была тайная беседа с одним из наших знахарей, а когда я покинула его типи, то надёжно запрятала в свой рукав поданную им связку волшебных корней.  В необходимости этого, куда бы я не отправилась потом,  меня уверили  друзья.  Абсолютно так я и сделала, поверив  чарам знахаря и нося его заговор больше года сквозь весь установленный школьный порядок.  Но не успела я разувериться в своих увядших корнях, как потеряла небольшой мешочек из оленьей кожи, содержащий всю мою удачу.
К концу срока второй тройки лет я стала гордой обладательницей своего первого диплома.  Следующей осенью я отважилась на устройство на работу в колледж против воли моей матери.  Я написала письмо для её одобрения, но в ответе поддержки не нашла.  Она рассказала о моём письме детям своих соседей, которые вернулись после трёхлетнего курса домой, получив образование.  Они с лёгкостью говорили по-английски с пограничными поселенцами.  В нескольких словах она намекнула на то, что я должна оставить свои попытки постичь путь  белого и быть удовлетворённой своим бродяжничеством по прериям в жизни на своих диких корнях.  Я заставила её замолчать преднамеренным неповиновением.  Таким образом, бездомная и печальная, я начал снова свою жизнь среди незнакомцев.
Скрываясь в маленькой комнате от любопытных глаз в общежитии колледжа, я всё же тосковала по сочувствию. Часто я тайно плакала, жалея, что не вернулась на запад, чтобы подпитываться любовью своей матери, а осталась посреди холодных трудных соперников, сердца которых были заморожены предубеждением. На протяжении осенних и зимних сезонов едва ли у меня находился настоящий друг, хотя всё это время остальные одноклассники пребывали на учтивом безопасном расстоянии от меня.
Моя мать всё ещё не простила мою грубость, а у меня не было повода, чтобы написать ей. Днём и при искусственном освещении я возилась с тростинками и чертополохами, пока мои руки не уставали от плетения необычных изделий, которые прочили мне уважение белого.
  В весеннем семестре, я приняла участие в ораторском соревновании среди различных классов. Пока день соревнования приближался, казалось, что он настанет ещё не скоро, но это время пришло. Все классы вместе со зваными гостями собрались в часовне. Высокая платформа устилалась и бодро украшалась цветами колледжа. Ярко-белые лучи света обрисовывали в общих чертах выгнутый куполообразный потолок. Собравшаяся толпа наполнила воздух пульсирующим ропотом. Когда час речей наступил, все, наконец, успокоились. Но на стене продолжали тихо стучать часы, указывающие на час начала испытания.
Я слушала выступавших одного за другим. Однако, не могла понять, что они также ожидали благоприятного решения судей, как и я. Каждый участник получал бурный взрыв аплодисментов, а некоторых приветствовали от самого сердца. Моя очередь пришла слишком быстро, и мне пришлось выдержать паузу, чтобы сделать глубокий вздох за занавесками. После заключительных слов, я услышала те же самые аплодисменты, которые вызывали и другие.
Отступая, я была изумлена, получив от своих сокурсников огромный букет роз, перевязанный лентами. С этими прекрасными цветами я сбежала с трибуны. Этот дружественный символ был упрёком  моим твёрдым чувствам, которые я переживала. Позже решение судей наградило меня первым местом. И разразился шум в зале, среди которого мои одноклассники выкрикивали и пропевали моё имя во всё горло; а разочарованные студенты выли и ревели фальшивыми трубными голосами что-то ужасное. Сквозь всё это волнение те, что были рады за меня, мчались вперёд, чтобы предложить мне свои поздравления. И я не смогла скрыть улыбку, когда они пожелали целой процессией сопроводить меня до студенческой комнаты, куда все также собирались отправиться. Поблагодарив их за добрый дух, который побудил их совершить такой поступок, я пошла в одиночестве ночью в свою собственную небольшую комнату.

 Несколькими неделями позже я появилась в другом колледже, как представитель нашего учебного заведения, для участия в другом конкурсе. На сей раз соревнование проходило между различными колледжами страны. Проходило оно в столице штата в одном из крупнейших оперных театров.
 Здесь были сильны предубеждения против моего народа. Вечером, когда огромная аудитория заполнила здание, студенчество начало вражду между собой. К счастью, я была сдержана, устраняя всякое пререкание, прежде чем начался конкурс. Пятна против индейцев, что запачкали губы наших противников, уже горели как сухая лихорадка в моей груди. Но после торжественных речей ещё более глубокий ожог поджидал меня. Перед необъятным океаном глаз какие-то хулиганы колледжа выбросили большой белый флаг с изображением несчастной индейской девочки на нём. Под этим они написали смелые выражения чёрными буквами, высмеивающими колледж, представленный «скво». Этот более жестокий, чем самая варварская грубость поступок, озлобил меня. В то время, как мы ждали вердикта судей, я отчаянно кидала горящие взгляды на толпу. Мои зубы были крепко стиснуты, поскольку я видела белый флаг, всё ещё нагло плавающий в воздухе. Мы с тревогой наблюдали за человеком, нёсшим конверт, содержащий окончательное решение.
 В ту ночь было выдано два приза, и один из них был мой! Злой дух ликовал во мне, когда белый флаг опустился с глаз долой, и павшие в отчаянии руки отшвырнули его. 
 Как можно быстрее покинув толпу, я вскоре оказалась в своей комнате. Всю оставшуюся ночь я просидела в кресле, вглядываясь в потрескивающий огонь. В одиночестве я больше триумфально не смеялась. Небольшой вкус победы не утолял голода моего сердца. В своих мыслях я видела свою мать, которая в той далёкой западной стране держала на меня обиду.  


Перевод с английского – Родионова Ольга. При использовании материала ссылка на сайт обязательна.