Сказания американских индейцев. Индейская учительница среди индейцев (глава третья).

I.Мой первый день

Не смотря на то, что моя болезнь сделала меня не способной довести учебный курс колледжа до конца, моя гордость не позволяла вернуться обратно к матери. Знай она об изнурённом состоянии своей дочери, она сказала бы, что бумаги белого не стоили потраченных на них свободы и здоровья. Такой упрёк в то время был бы невыносим, поскольку я чувствовала, что её правды было бы достаточно.
С той поры, как я увидела свой первый сон о красных яблоках, я продолжала медленно идти к утреннему горизонту. Несомненным было то направление, в котором я хотела приложить как можно больше сил в работе на благо индейской расы. В связи с чем, я кратко написала матери, что мой ближайший план заключается в том, чтобы стать преподавателем в восточной индейской школе. Отправив это сообщение ей на запад, я сразу же начала своё восточное направление.
В следующей ситуации, которая вспоминается мне, я обнаруживаю себя усталой и разгорячённой в чёрных клубах машинного дыма, когда я стояла на углу улицы старого города, ждущей автомобиль. Через несколько минут я должна быть на территории школы, где уже готова новая работа для моих неопытных рук. При входе в школьный кампус, я была поражена тому, как плотно друг к другу стояли здания, что делало его небольшой деревней, гораздо более занимательной, чем сам город. Раскидистые деревья среди зданий отбрасывали широкие тени и давали траве освежающий тёмно-зелёный оттенок. А среди всех этих деревьев и трав стоял большой зелёный насос. К сей странной прямоугольной конструкции была приделана автоматически движущаяся ручка сбоку, которая звенела и скрипела постоянно.
Я дала о себе знать, а затем мне была показана моя комната, вся покрытая коврами, с ужасными стенами и потолком. Два окна, расположенные с одной стороны, были завешены марлей, которая пожелтела от времени. В одном углу комнаты стояла чистая белая кровать, а напротив неё располагался квадратный сосновый стол, покрытый чёрной шерстяной попоной.
Не снимая шляпы с головы, я села на один из жёстко-обтянутых стульев, находившихся подле стола. Поскольку сердце довольно сильно билось, я сидела, не шевелясь, смотря от потолка до пола, от стены до стены, стараясь вообразить себе годы удовлетворённости в этом месте. В то время, как я задавалась вопросом, выдержат ли всё это мои опустошённые силы, послышались тяжёлые шаги за дверью. Открыв её, я увидела внушительную фигуру величественного седого человека. С лёгкой соломенной шляпой в одной руке и протянутой для приветствия другой, он любезно улыбался. По некоторым причинам мне внушили страх его поразительный рост и сильные квадратные плечи, которые, как я чувствовала, находились выше моей головы на целый палец.
Я всегда была небольшой, а моя тяжёлая болезнь в начале весны сделала меня хилой и вялой. Его быстрый глаз измерил мою ширину и высоту. Затем изучил моё лицо. Я увидела, как еле заметная тень промелькнула сквозь него в тот момент, как он пожимал мою руку. Итак, я поняла, что это был никто иной, как мой работодатель.
- А, ха! Значит, вы и есть та маленькая индейская девочка, что создала такое волнение среди ораторов колледжа! – сказал он больше для себя, чем для меня. Мне показалось, что я услышала тонкую примету разочарования в его голосе. Разглядев со своего места широким взглядом обстановку помещения, он осведомился не испытала ли я недостаток в чём-нибудь, что касается моей комнаты.

После того, как он развернулся для того, чтобы выйти, я стала слушать его шаги до тех пор пока они, утихая, не пропали совсем. Я поняла, что моя закопченная автомобилем внешность не скрыла линий боли на лице.
В течение некоторого времени мой дух потешался над моей неудачей, и у меня появилась идея, как проявить себя получше. Но поскольку я бросила свою шляпу от свинцовой слабости, обрушившейся на меня, и почувствовала, будто годы усталости лежат во мне, как впитанные; я бросилась на кровать, и, закрыв глаза, тут же забыла своё благое намерение.


II. Поездка на запад

Целый душный месяц я просидела за столом, заваленным работой. Теперь вспоминая его, недоумеваю, как я могла не обращать внимание на предупреждение природы с таким безрассудством. К счастью, моя наследственная выносливость позволяла мне склоняться над своим делом без перерыва. Хотя я и ходила туда-сюда только от дома до кабинета, все, кто были вокруг, наблюдали за мной в унылой тишине. Утром меня вызвали в кабинет руководителя. В течение часа я выслушивала его слова, а когда вернулась в свою комнату, помнила только лишь одно предложение, из всего сказанного. Им было: «Я собираюсь отправить вас на пастбище». Он посылал меня на запад, для набора индейских учеников в школу, что он и выразил, на свой манер.
Мне было необходимо питание, а разъезды в разгар лета через континент, в поисках жарких прерий с самонадеянными родителями, которые будут отдавать своих детей незнакомцам, не гарантировало мне этого. Я успокоилась в надежде на заботу своей матери, попытавшись убедить себя, что смена обстановки и является отдыхом. Через несколько дней я направилась к дому своей матери.
Сильная жара и липкий автомобильный дым, преследовали меня по пятам и не восстанавливали мою живучесть. Час за часом я смотрела на страну, которая расступалась передо мной. Я стала замечать постепенное расширение горизонта, когда мы вышли из лесов на равнины. Большие высокие здания, башни которых чередовались с зонами лесистой местности с их скоплениями, формировавшими города, сменились небольшими хижинами в рощах, уютно лежащими на груди прерии. Встреча с тенями облаков, дрейфовавшими по высушенной жёлтой траве, взволновала меня, как встреча со старыми друзьями.

На небольшой станции, состоящей из маленького каркасного дома и хрупкого ограждения вокруг него, я сошла с железной лошади всего лишь в тридцати милях от моей матери и брата Доуи. Казалось, сильный горячий ветер был наполнен решимости сдуть мою шляпу и вернуть меня в былые дни, когда я бродила без неё по холмам. После того, как пыхтящий двигатель моего поезда затих, я осталась стоять на платформе в полном одиночестве. На расстоянии я видела, как мягко стелящаяся земля подскакивала на голые холмы. У их подножий широкая серая проветриваемая дорога тянулась до тех пор, пока не превращалась в станцию. Среди этих-то холмов и поехала я в лёгкой повозке, у опытного водителя которой были длинные льняные волосы, которые космами свисали с ушей и висели на его шее красного цвета. После какого-то несчастного случая он потерял один из передних зубов.
Не смотря на то, что его щёки были красно-коричневыми, я называла его бледнолицым. Его серо-голубые глаза, налитые кровью, непроизвольно дёргались. Долгое время и по снегу, и по траве он ездил от индейской деревни к станции. Его выцветшая одежда подчёркивала его ужасно сутулые плечи. Он был сгорблен, а его сильно выступающий подбородок, поросший белым льном, монотонно кивал в такт голове его верного животного.
Всё утро я оглядывалась вокруг, узнавая старые знакомые очертания неба, крутых отвесных скал и холмов с круглыми вершинами. Вдоль обочины я успела мельком разглядеть разнообразные саженцы, сладкие корни которых, считались лакомством среди моих людей. Когда я увидела первое типии в форме конуса, не смогла сдержаться, чтобы не воскликнуть. Что вызвало у моего водителя внезапное выскакивание из его монотонной дремоты.
В полдень, когда мы проехали восточный край резервации, я была беспокойна и разволновалась ещё больше. Я неустанно думала о том, что скажет моя мать о своей маленькой дочери, ставшей теперь такой большой. Я не написала ей о дне своего приезда, думая удивить её. Переправившись через ущелье, поросшее густым диким кустарником сливы, мы подъехали к обширным зарослям дикого подсолнечника. И только миновав эти сады природы, мы приблизились к дому моей матери. Рядом с бревенчатой хижиной стояло покрытое холстом типи. Возница остановился перед открытой дверью, и через долгий миг в ней на пороге появилась моя мать.
Я ожидала, что она выбежит, чтобы встретить меня, но вместо этого она остановилась, уставившись на человека, который меня привёз. Когда её поведение стало невыносимым, я не выдержала и сказала:
- Мама, почему ты стоишь?
Кажется, это переломило гневный момент, и она поспешила приблизиться щекой к моей голове.
- Дочь моя, какое безумие овладело тобой, когда ты вознамерилась привезти домой такого товарища? – спросила она, указывая на возницу, который возился со своими карманами для расчёта. Пока он рассматривал свою накладную, я продолжала:
- Привезти его! Да нет же – это он привёз меня! Он извозчик! – воскликнула я.
В ответ на это открытие, моя мать обвила руки вокруг меня и принесла извинения за свой ошибочный вывод. И мы, смеясь, отмахнулись от мгновенной обиды. После она стала оживлённо разводить огонь на участке возле типии и повесила почерневший кофейник на один из зубцов разветвлённой жерди, что находилась над огнём. Поместив котелок в ворох тлеющих красных угольев, она испекла немного пресного хлеба. Этот лёгкий завтрак она принесла в хижину и организовала его на столе, покрытом клетчатой клеёнкой.

Моя мать никогда не ходила в школу, и хотя она всегда намеревалась отказаться от таможни, связывающей её с белыми, она только лишь продолжала идти с ними на компромиссы. Два окна, расположенных друг напротив друга, она завесила двумя тряпицами с напечатанными на них розовыми цветами. Голые брёвна стен были не покрашены и грубо обструганы топором, чтобы соединиться друг с другом. Крыша из дёрна поросла дикими подсолнечниками, семена которых, вероятно, были занесены на неё ветром.
Когда я прислонила свою голову к брёвнам, почувствовала аромат, который не могла забыть. Дожди пропитали землю и крышу так, что запах влажной глины стал естественным дыханием этого жилья.
- Мама, почему твой дом не зацементируют? Ты потеряла интерес к более удобному пристанищу? – спросила я, когда мне показалось, что очевидные неудобства её дома вызывали безразличие с её стороны.
- Ты забываешь, дитя моё, что я теперь стара и больше не работаю с бисером. Твой брат Доуи также потерял своё положение, и нас оставляют без средств достаточных хотя бы для того, чтобы купить даже кусочек еды, – ответила она.
Доуи был представителем правительства в нашей резервации, когда я в последний раз получила известие от него. И я была удивлена, услышав от моей матери об отсутствии у него дела. Увидев озадаченное выражение на моём лице, она продолжила:
- Разве Доуи не сообщил тебе о том, что Великий Отец в Вашингтоне послал белого сына, чтобы забрать ручку у твоего брата? С тех самых пор Доуи так и не нашёл применения тому образованию, что дала ему восточная школа.
Я не нашла слов, которыми можно было бы ответить на это. Я не нашла повода для того, чтобы охладить мои воспалившиеся чувства.
Доуи на целый день отправился в поездку по прериям, и моя мать не ожидала его до следующего дня. Мы били тихи.
Когда позже я подняла голову, чтобы более ясно расслышать стенания ветра в углах бревенчатой кладки, я заметила дневной свет, просачивающийся из нескольких мест, где брёвна были сложены особенно криво. Повернувшись к матери, я попросила рассказать подробнее о беде Доуи, но она только и сказала:
- Дочь моя, долгое время эта деревня была убежищем для белых грабителей. Индеец не может жаловаться Великому Отцу в Вашингтоне, не приняв здесь на себя порицания. Доуи пытался восстановить справедливость по отношению к нашему племени в решении небольших вопросов, а сегодня ты видишь его безумие.
Я продолжала молчать, чтобы услышать, может быть, что-то ещё.
- Дитя моё, есть только один источник справедливости, и я твёрдо молилась Великому Духу, чтобы тот отомстил за наши мытарства, - сказала она, видя, что я не двигала губами.
Моя иссякнувшая энергия была далее не способна поддерживать какую бы то ни было веру, и я в отчаянии выкрикнула:
- Мама, не молись больше! Великий Дух не заботится о том, жить нам или умереть! Давай не будем искать пользу и справедливость: тогда мы не будем разочарованы!
- Тише, дитя моё, не говори так необдуманно. Есть Таку Йотан Вашака, которому я молюсь, - говорила она, гладя меня по голове так, как делала это раньше, когда я была маленьким ребёнком.


 III.Проклятие матери белым поселенцам

Только лишь моя темнокожая ночная мать и я сидели в тусклом звёздном свете перед нашим типи. Мы стали обвиняли реку, когда заговорили о размерах сокращения деревни. Она рассказала мне о некогда бедствующих белых поселенцах, которые жили в пещерах, вырытых в длинных ущельях высоких холмов, что стоят вдоль реки. Целое племя нищих бледнолицых с широкими ногами примчались сюда, чтобы предъявить свои права на эти дикие земли. В тот момент, когда она говорила это, я как раз рассматривала маленький мерцающий свет в отвесной скале.
- Там где ты видишь горящий свет - дом белого, казала она.
Через некоторое расстояние от него, только немного ниже, горел другой огонёк. Когда я привыкла к ночи, то стала различать ещё больше мерцающих огней, рассеянных тут и там по широкому чёрному краю реки.
Всё ещё глядя на дальний свет от камина, моя мать продолжила:
- Дочь моя, остерегайся бледнолицего. Ведь жестокий бледнолицый вызвал смерть твоей сестры и твоего дяди, моего храброго брата. И он же предложил продать всё за одно прикосновение к священной бумаге и святое крещение «огненной водой». Он – лицемер, который одним глазом читает: «Вы не должны убивать», а другим злорадствует над страданиями индейской расы.
Внезапно обнаружив новый огонь в районе скалы, она воскликнула:
- Так, так, дочь моя, а вот и ещё один новый огонь белого мошенника!
Она вскочила на ноги и, твёрдо стоя у своего типи, начала посылать проклятия тем, кто сидел без дела в свете ненавистного белого. С силой вознеся свою праву руку на уровень глаз, она сжимала кулак и долго бросала свой гнев в пришельцев. Долго она протягивала пальцы к дому поселенца, будто невидимая власть зла шла от неё до того места, в которое она целилась.


IV.Размышления о прошлом

Покинув мою мать, я возвратилась в школу на востоке. Поскольку мимо проходили месяцы, я медленно, но верно постигала то, что многочисленная армия белых учителей в индейских школах придерживалась гораздо большего религиозного просветительского убеждения, чем я предполагала ранее. Эта деятельность являлась самой обширной в системе образования индейцев. Когда я видела, что курильщик опиума занимал позицию учителя индейцев, я не могла понять, что хорошего можно было ожидать от этого существа цвета тыквы, обеспечиваемого немощной матерью. Пятый глупый бледнолицый сидел на стуле доктора в то время, как болезни его индейских пациентов приводили к несвоевременной смерти, поскольку его благочестивая жёнушка находилась от него в зависимости насчёт её ежедневного питания.

Мне тяжело считать учителем такого белого, который подвергает пыткам амбициозную индейскую молодёжь, часто напоминая храброму меняющемуся ребёнку, что раньше он был только лишь «правительственным иждивенцем».
Хотя я и сгорала в негодовании после каждого обнаружения со стороны случаев ещё более позорных, чем я упомянула, не существовало никакой помощи. Даже несколько редких благородных, кто работал с моими целями, были бессильны в вопросе приёма на работу таких же, как они. Безусловно, от Великого Отца присылали человека, дабы осматривать школы для индейцев, но то, что он обычно видел, было студенческим образцом напоказ. Я была задета такой хитростью, водящей бледного Отца индейцев в Вашингтоне за нос.
Моя болезнь, которая помешала мне закончить курс колледжа, вместе с историями о посягательствах пограничных поселенцев, вынудили оставить меня всякие попытки напрячь глаза и рассмотреть какой бы то ни было прок в моих белых коллегах.
На этом этапе своего развития я была готова проклинать этих тщедушных людей, мнящих себя подобиями бога. В процессе образования, я растеряла все знания мира своей натуры. В итоге, когда тайная жажда мести загнала меня в небольшую тюрьму с белыми стенами, что я звала комнатой, я бессознательно отворачивалась от своего единственного избавления.
Одна в своей комнате я сидела как ископаемая индейская женщина, о которой мне когда-то рассказывала моя мать. Но будучи живой в моей могиле, я была опустошена!
Ради бумаг белого я забыла свою веру в Великий Дух. Для этих же самых бумаг я отвергла исцеление в деревьях и ручьях. Вследствие отсутствия элементарной точки зрения на жизнь у моей матери и моего нежелания найти с ней согласие, я покинула её. Я не завела друзей среди состязавшихся белых людей, которых я ненавидела. Как тонкое дерево, я была вырвана с корнями у моей матери, природы и Великого Духа. Я была лишена своих ветвей, которые в сочувствии и любви раскачивались в сторону дома и друзей. Естественный покров из коры, которая защищала мой щепетильный характер, был очень быстро соскоблён.
Ныне, как холодная мачта без парусов, я была установлена в чужой земле. Однако, мне всё ещё казалось, я всё ещё надеялась, что моя немая больная голова устремится вверх к небу и высветит зигзагообразную молнию через небеса. С мечтой об этой отдушине для долго-скованного сознания я и шла снова среди толп.
Наконец, в один из утомительных дней в классной комнате, меня посетила новая идея. Она оказалась вероятным способом решить мою внутреннюю проблему. Я оставила свой пост преподавателя, и теперь нахожусь в восточном городе, проходя длительный курс исследования, которое мне назначили. Теперь, когда я вспоминаю своё прошлое, я вижу его издалека, в целом. Я помню, как с утра до вечера индейскую школу посещало множество экземпляров цивилизованных людей. Горожане с тростями и в очках, соотечественники с загорелыми щеками и неуклюжими походками забывали свои социальные различия в неутолимом любопытстве. Оба вида этих христианских бледнолицых одинаково удивлялись при наблюдении детей диких воинов, настолько покладистых и трудолюбивых.
Ответами на их мелочные вопросы было получение студентов на типовую работу. Аккуратно исследовав страницы и рассмотрев индейских мальчиков и девочек, склоняющихся над их книгами, белые посетители выходили из здания нашей школы положительно удовлетворёнными: они обучали детей краснокожих! Они вносили свою либеральную плату государственным служащим тем способом, что отдавали им в руки небольшие леса индейской древесины.
Таким способом многие праздно прохаживались по индейским школам в течение прошлого десятилетия, для дальнейшего хвастовства о своей благотворительности североамериканским индейцам. Но очень и очень немногие из них задумывались над вопросом – действительно ли жизнь или только продолжительная смерть скрывается под названием этого подобия цивилизации.


Перевод с английского – Родионова Ольга. При использовании материала ссылка на сайт обязательна.