Сказания американских индейцев. Мягкосердечный сиу (глава пятая).

                                                    I
У открытого огня сидел я рядом с нашим типи. В моём красном одеяле, плотно укутывающем мои скрещенные ноги, я думал о грядущем сезоне – моей шестнадцатой зиме. По обеим сторонам от типи находились мои родители. Отец насвистывал какую-то мелодию между зубов, полируя голой рукой трубку из красного камня, которую он недавно вырезал. Почти передо мной, вне досягаемости света огня сидела моя бабушка у входа в жильё.
Тут она повернула вправо своё лицо и адресовала все слова моей матери. Время от времени, она заговаривала и со мной, но никогда не позволяла своему взгляду опираться на мужа своей дочери, моего отца. Лишь в самых редких случаях бабушка что-то говорила ему. В связи с этим, его уши были всегда открыты и готовы поймать малейшее желание, которое могла бы выразить моя бабушка. Иногда отец комментировал какие-то понравившиеся ему слова, которые бабушка произносила. В иных случаях, когда одобрить ему было не чего, он просто тихо работал и курил.
Этой ночью моя старая бабушка начала свой разговор обо мне. Забивая свою трубку из красного камня сухой корой ивы, она смотрела сквозь меня.
- Мой внук, ты стал взрослым и больше не являешься маленьким мальчиком.
Сузив свои старые глаза, она затем спросила:
- Внук, когда же ты собираешься привести к нам красивую молодую женщину?
Я смотрел в огонь, а не встречал её пристальный взгляд. В ожидании моего ответа, она наклонилась вперёд, и через длинную рукоять трубки втянула пламя.
Я улыбнулся, в то время, как мои глаза всё ещё были устремлены на яркое пламя, но ничего не сказал в ответ. Повернувшись к моей матери, бабушка предложила ей трубку. Я взглянул на свою бабушку. Свободный рукав из оленьей замши уменьшался на её локте и открывал запястье, покрытое серебряными браслетами. Загибая пальцы своей левой руки, она называла имена привлекательных женщин нашей деревни.
- Которая? Ну, мой внук, которая? – выпытывала она.
- Хох! – сказал я, комкая в беспорядке моё одеяло, - не сейчас.
В этот момент моя мать передала трубку отцу. И принялась также говорить о том, что я должен делать.
- Сын мой, будь всегда подвижен. Не пренебрегай долгой охотой. Учись запасаться большим количеством мяса бизона и множеством оленьих шкур, прежде чем приведёшь домой жену.
В свою очередь, мой отец передал трубку бабушке и тоже начал своё увещевание:
- Хо, мой сын, я высчитал в своём сердце самых храбрых воинов среди нашего народа. Мой сын, это – великая вещь для некоторых получить звание самого храброго воина и завоевать его в свою шестнадцатую зиму.
Не в словах я был дать ответ. Я хорошо знал о величие своего отца, как воина. Он заработал право произносить такие речи, хотя и был храбр в моём возрасте. Отказавшись курить трубку бабушки, поскольку сердце моё было размешано их словами и очень обеспокоено страхом за то, что я не должен их разочаровать, я поднялся, чтобы уйти. Натягивая своё одеяло на плечи, я сказал, когда ступил ко входу в жилище:
- Я иду стреножить своего пони. Уже поздно.


II

Cнега девяти зим покрывали землю со времени той глубокой ночи, когда моя старая бабушка вместе с моим отцом и матерью строили планы относительно моего будущего в свете пламени нашего лагеря.
Всё же я не вырос воином, охотником и мужем, которым должен был стать. В школе миссии я узнал, что убивать неправильно. Девять зим я охотился во имя мягкого сердца Христа и молился за охотников, которые на равнинах преследовали бизонов.
Осенью десятого года я был отослан назад к моему племени, чтобы проповедовать ему христианство. С библией белого в руке и нежным сердцем белого в груди, я возвратился к своим людям.
Одев платье иностранца, я вошёл неузнаваемым в деревню отца.
После того, как я попросил указать мне дорогу, поскольку не забыл родной язык, к типи, где лежал мой отец, меня привёл старик. От моего старого приятеля я узнал, что мой отец был болен уже много лун. Когда мы приблизились к дому, я услышал внутри его пение знахаря. Я хотел тут же войти и выдворить этого волшебника равнин, но старый воин предостерёг меня.
- Хо, подожди снаружи, пока знахарь не покинет твоего отца, - сказал он. Произнося это, он осмотрел меня с головы до ног. И затем вернулся той же дорогой к середине площади лагеря. Жильё моего отца располагалось у внешней границы круглолицей деревни.
С каждым снеданием сердца, я всё больше боялся войти в типи. В тот момент, когда я открыл первые страницы библии своими пальцами, знахарь вышел из жилья и поспешно удалился. Его голова и лицо были близко покрыты одеждой, драпирующей всю его фигуру.
Он был высоким и крупным. У него были широкие шаги, которые я никак не смог забыть. Они показались мне тогда причудливой походкой вечной смерти. Быстро припрятав библию, я вошёл в типи.
Мой отец со сморщившимся лицом и седыми волосами был уложен на циновку. Его глаза и щёки глубоко запали. Его болезненная кожа тонко обтягивала его узкий нос и высокие скулы. Наклонившись к нему, я взял его лихорадочную руку.
- Хау, ате? – поприветствовал я его.
От его высохших глаз и обветрившихся губ разошёлся свет.
- Сын мой! – пробормотал он слабым голосом. В то же время волна радости и признания отступила. Он закрыл глаза, а его рука опустилась из моей открытой ладони на землю.
Осмотревшись, я увидел, сидящую со склонённой головой, старуху. Пожав её руку, я узнал в ней свою мать. Я уселся между свои отцом и матерью, как делал это раньше, но не почувствовал себя дома. Место, где раньше сидела моя бабушка, теперь пустовало. Я склонил голову вместе со своей матерью. Наши горла обоюдно наполнили и вытекли через глаза слёзы; но мы были далеки друг от друга в глубине души, так как наши идеи и вера разъединяли нас. Горе было моей не спасённой душе; ведь я думал, что моя мать плакала, от вида храброго человека, изувеченного болезнью.
Бесполезной оказалась моя попытка разуверить в силе знахаря в пользу бесплотной власти бога. Из-за чего однажды я впал в праведный гнев от того, что знахарь поймал в ловушку душу моего отца. И когда он приехал, чтобы петь свои волшебные песни, я указал ему на дверь и велел уйти! Глаза человека на мгновение ярко осветили меня. Медленно собрав одежду вокруг себя, он повернулся спиной к больному и вышел из нашего типи.
- Ха… ха… ха! Мой сын, я не могу жить без знахаря! – услышал я крики моего отца, когда священный человек ушёл.

III

В ясный день, когда крылатые семена трав прерии летали туда-сюда, я торжественно шёл на центральную поляну лагеря. Моё сердцебиение было тяжёлым и сбивчивым. Ещё крепче я сжал библию, которую нёс под рукой. Предстояло начало работы всей жизни.
Хотя я знал, что мне будет трудно, однажды я почувствовал, что любая неудача будет моим вознаграждением. Когда я ступил на рыхлую землю, то думал только лишь о том, чтобы поскорее смыть военный раскрас с моих людей и призвать их следовать за мной.

Вскоре я достиг того места, где уже собрался народ, чтобы послушать то, что я проповедую. Мужчины и женщины сидели широким кругом на сухой красной траве. В центре стоял я с книгой белого в руке и пытался поведать им о мягком сердце Христа.
В абсолютной тишине сидели воины с непокрытой головой под лучами дневного солнца. Наконец, вытерев пот со лба, я также занял своё место в кольце. Тишина собрания наполнила меня большой надеждой.
Я возносил свои мысли вверх к небу в знак благодарности, пока какое-то движение не вернуло меня снова на землю.
Поднялся высокий сильный человек. Его свободная одежда свисала складками с левого плеча. Пара моргающих чёрных глаз вцепилась в меня, как ядовитые клыки змеи. Это был знахарь! Биение моего сердца и огонь в венах похолодели.
С презрением он указал пальцем на меня и спросил:
- Что за податливый сын, кто вернулся к людям его отца в платье иностранца? – он выдержал паузу, а затем продолжил, - платье того иностранца, история о котором гласит, что он связал уроженца нашей земли и, собрав охапку сухого хвороста, разжёг огонь в ногах его!
Взмахнув рукой в мою сторону, он прокричал:
- Это предатель своего народа!
Я был беспомощен. На глаз толпы хитрый фокусник превратил моё честное сердце в мерзкое гнездо предательства. Увы! Люди нахмурились, когда повернулись ко мне.
- Послушайте, - продолжал он, - кто из вас глядя на этого молодого человека увидит насквозь его грудь и предупредит людей о ползающих там ядовитых змеях? Чьё ухо столь остро, что уловило их шипение каждый раз, когда он открывал рот? Он оказался чуждым не только вам, но и Великому Духу, что сотворил его. Он – дурак! Почему вы сидите здесь, выслушивая глупого человека, который не смог защитить свой народ, потому что он боится убивать; кто не может принести оленину, чтобы возобновить жизнь своего больного отца? Попробуйте с его молитвами отогнать врага! Попробуйте с его мягким сердцем держаться вдали от голодания! Мы пойдём в другое место, чтобы закрепиться на неиспорченной земле.
С этим он распустил людей. Когда солнце село на западе, а ветры стали тихи, деревня типи прекратила своё существование. Знахарь покорил сердца людей.
Только жильё моего отца оставили на земле бобрам.

IV

После долгой ночи у постели отца, я вышел, чтобы рассмотреть утро. Желтое солнце висело на равном удалении от заснеженной земли и безоблачного синего неба. Свет нового дня был холоден. Сильное дыхание зимы покрыло коркой снег и воплотилось в кристаллические раковины на реках и озёрах. Когда я стоял перед типи, думая о просторных прериях, которые отделяли нас от нашего племени, и задавался вопросом, отделило ли высокое небо мягкосердечного Божьего Сына от нас, ледяной ветер с севера дул по волосам и черепу. Мои заброшенные волосы стали длинными и спадали на шею.

Мой отец не поднимался со своего ложа с того дня, как знахарь увёл людей. Хотя я читал из библии и молился около него на коленях, мой отец не слушал. Но всё же, я надеялся, что мои молитвы не остались не услышанными на небесах.
- Ха…ха…ха, сын мой! – стонал отец во время первого снегопада, - сын мой, у нас не осталось еды. Нет никого, чтобы принести мне мясо! Твоё мягкое сердце слишком неподходяще для всего этого!
Затем, закрыв лицо шкурой бизона, он не сказал больше ничего. В то время, когда я вышел из типи холодным зимним утром, я был голоден. В течение двух дней я не видел еды. Но мои собственные холод и голод не преследовали душу также, как стонущий крик больного старика.
Снова зайдя в типи, я отвязал свои снегоступы, которые были прикреплены к основе жилища.
Моя мать с больным взглядом истово складывала древесину в центр огня. Она сказала:
- Мой сын, принеси отцу мяса или он умрёт от голода.
- Хау, ина, - ответил я печально. Отойдя от типи, я снова начал охотиться за съестным для моих родителей. Весь день я напрасно отслеживал белые земли. Нигде не встречалось никаких следов, кроме моих собственных. Вечером третьего дня я возвратился без мяса. Только лишь связку веток для огня взвалил себе на спину. Оставив её снаружи, я откинул дверную створку типи и присел на одну ногу внутри жилья.
Я впал в головокружительное оцепенение. Мои глаза утонули в слезах. Передо мной лежал мой старый отец, рыдающий как ребёнок. В его костистых руках он зажал шкуру буйвола и грыз зубами края. Жуя сухие жёсткие волосы и кожу, глазами мой отец искали мои руки. После того, как он увидел, что они пусты, воскликнул:
- О, мой сын, твоё мягкое сердце заставляет меня голодать, пока ты несёшь мне мясо! Через два холма в восточном направлении пасётся стадо рогатого скота. Но, всё же, ты увидишь, как я умру, прежде чем принесёшь мне еду!
Оставив мою мать, лежащей с покрытой циновкой головой, я выбежал в ночь.
Со странным жаром в сердце и стремительностью в ногах я поднялся на первый холм, и скоро на второй. Лунный свет на белую страну указал мне ясный путь к рогатому скоту бледнолицего. Держа руку на ноже на моём поясе, я сильно прислонился к забору, пересчитывая стадо.
Всего я насчитал двадцать голов. Из их числа я выбрал лучше всего откормленное существо. Перескочив через забор, я погрузил в него свой нож.
Мой длинный нож был острым, а мои руки более не были испуганными и медленными, подгоняемые выбором куска тёплой плоти. Схватив вырезку мяса для своего голодающего отца, я поспешил через прерию.
К дому я бежал беспристрастно с живительной едой, которую я нёс на спине. Едва я поднялся на вторую гору, как услышал звуки, преследующие меня. Я бежал всё быстрее и быстрее со своим грузом к отцу, но звуки настигали меня. Я слышал нажатие снегоступов и скрип кожаных ремней на моих пятках; и я не поворачивался, чтобы увидеть того, кто преследовал меня, поскольку был полон решительности добраться до отца.

Внезапно, как гром среди ясного неба, сердитый голос прокричал угрозы и проклятия в моё ухо. Грубая рука вывернула мне плечо и отняла мясо. Я прекратил свой бег, а затем оглушительный шум заполнил всю мою голову. Луна и звёзды начали перемещаться. Теперь белая прерия была небом, а звёзды лежали под моими ногами. Затем они снова начали поворачиваться и, наконец, звёздный синий возвысился на своё место. Шум в ушах утих. Беззвучное великолепие наполнило воздух. В своей руке я увидел нож со стекающей с него кровью. В моих ногах лежала фигура человека в кроваво-красном снегу. Эта ужасная сцена казалась мне фантазией моих чувств, поскольку я никак не мог поверить, что всё это реально. Выглядящий длинным на кроваво-красном снегу кусок мяса для моего отца снова оказался в моём распоряжении. Быстро я закинул его через плечо и отправился домой.
Уставший от преследования, я достиг входа в типи. Неся еду перед собой, я вошёл в него.
- Отец, вот еда! – прокричал я, когда пронёс мясо мимо своей матери.
Но никакого ответа не последовало. Осмотревшись, я нашёл своего отца мёртвым! Я видел в тусклом свете старый седой скелет, лежащим твёрдым и закоченевшим.
Я выбежал вон, но снег в моих следах становился кровавым.

V

На следующий день после смерти отца, приведя мою мать в селение знахаря, я сдался тем, кто искал убийцу бледнолицего.
Они связали меня по рукам и ногам. В эту клетку, где я сижу теперь, я был помещён четыре дня тому назад.
Стенающие зимние ветры последовали сюда за мной. Пробираясь через решётку, они воют нескончаемо: «Твоё мягкое сердце! Твоё мягкое сердце увидит, что я умираю, прежде чем ты принесёшь мне еду!»
Прислушайтесь! Кто-то звенит дверной цепью. Из тёмной ночи чёрная фигура пересекает порог. Это - охранник. Он прибыл, чтобы предупредить меня о моей судьбе. Он говорит мне, что завтра я должен буду умереть. Я смеюсь в его строгое лицо. Ведь я не боюсь смерти.
Однако же интересно, кто явится, чтобы приветствовать меня в царстве удивительного края. Любовь Иисуса помилует меня, простит и дарует моей душе успокоительный сон? Или мой отец-воин встретит меня и примет, как своего сына? Мой дух взметнётся в счастливые небеса? Или я паду в ад, изгнанный от бесконечной любви?
Скоро-скоро я всё узнаю, а сейчас я вижу, что восток становится красным. Моё сердце сильно. Моё лицо спокойно. Мои глаза сухи и готовы к новым картинам мироздания. Мои руки висят недвижно. Безмятежная и храбрая моя душа ждёт тех палачей, чтобы взгромоздить меня на виселицу для другого полёта. Я иду.

 

Перевод с английского – Родионова Ольга. При использовании материала ссылка на сайт обязательна.