Анахарео. Роберта Хилл. Атотархо. Черная Змея. Вождь Джон Большое Дерево. Ос-Ке-Нон-Тон. Дех-ев-мис.

Анахарео

«За каждым великим мужчиной стоит великая женщина».
(на фото Гертруда Бернард)

В начале 19 века Нахарреноу (Naharrenou) пра-прадедушка Анахарео, наследственный вождь мохоков, увел группу из 300 мужчин женщин и детей с озера Ту-Маунтинс, Квебек, Канада, чтобы укрыться в глуши и собрать силы для сопротивления белым колонизаторам. Мохоки вели партизанскую войну, нападая и незаметно исчезая; в одном из таких рейдов Нахарреноу был ранен и лидерство принял его сын Канистоноу (Kanistonou). Мохоки не брали пленных, но однажды, во время нападения индейцев, молодая шотландка Мэри Робинсон, спасая свою жизнь, бежала из деревни. Совсем обессиленную, ее нашел в лесу Канистоноу. Правила войны запрещали вождю убивать ее. Так Мэри оказалась в лагере мохоков. Она довольно быстро приняла образ жизни индейцев и когда, спустя несколько лет, юный вождь предложил Мэри стать его женой, она согласилась. Примерно в 1812 году у них родилась девочка Кэтрин Бернард – будущая бабушка Анахорео. Когда же солдаты нашли лагерь индейцев, они убили большинство мохоков, в том числе Мэри Робинсон, Канистоноу и их новорожденного сына. Совсем юную Кэтрин доставили в Монреаль и отдали монахиням на воспитание. Повзрослев, Кэтрин Бернард покинула монастырь и вернулась к своим родичам на Ока. Ее узнали и тепло приняли, там же бабушка Анахарео вышла замуж и вместе с мужем Мэтью стала жить к северу от нынешнего Бельвилля, Онтарио. У них родилось 11 детей. Индейцы в те дни не могли владеть землей, и семье пришлось уехать на северо-запад к Оттава-Ривер, чтобы начать новую жизнь в Маттава. Анахарео родилась 18 июня 1906 года, получив при крещении имя Гертруда Филомена Бернард. Но в семье ее ласково называли Герти или «Пони» за то, что она была непоседливым и своенравным ребенком. Ее свободный дух с детства отвергал католические догматы.

"Мальчики вырастали и обретали некую независимость, но […] женщины всегда рассматривались как существа второго сорта, не способные принимать решения, обреченные на погибель и на совершение непростительных ошибок, если за ними не присматривали и тщательно не охраняли. Но где-то в моем рассуждении было твердокаменное упрямство". Анахарео, «Моя жизнь с Серой Совой».

Семья Герти жила на Бум-Крик, на берегу озера Маттаван. Мать умерла от туберкулеза, когда Герти исполнилось всего 4 года. Она вспоминала, как тети, дяди, две бабушки и отец стояли на коленях и молились у постели ее мамы. После похорон Мэтью, работавший на сплаве леса, отдал дочку на воспитание уже совсем старенькой бабушке, а трех других детей распределил между своими остальными родичами. Кэтрин Бернард, «большая бабушка», воспитывала девочку в традициях мохоков. Она же и поведала юной Герти историю ее предков. Когда Анахарео стала взрослой женщиной, она говорила, что когда она делала что-то не то, что нужно было делать, то отчетливо слышала недовольный голос бабушки – ведь она была ее главной наставницей в жизни. Когда Герти исполнилось 11 лет, бабушка стала совсем слаба и уже не могла заботиться о девочке, поэтому ее забрала к себе тетя. Новая для Герти жизнь, в которой все должно было быть по правилам, а также школьные занятия, не нравилась девочке. Она избегала всего этого и большую часть времени проводила в лесах, охотясь или плавая на каноэ, просто играя с мальчишками, отдавая подруге 35 центов за выполненную домашнюю работу по арифметике. Ее любовь к свободе не смог победить даже строгий характер тети. Узнав о поведении дочери, отец забрал троих старших детей домой. Однако, оказавшись в родном доме, Герти по-прежнему прогуливала уроки, отдавая предпочтение лесу и играм с мальчишками, оставаясь собой, несмотря на давление со стороны как семьи, так и общины. Она росла как горожанка, но ее сердце находилось в непроходимых лесах и в пути, полном трудностей и приключений.

(на фото Гертруда Бернард, 1940 год)


В 1925 году отец позволил 19-летней Герти отдохнуть три недели в Кэмп-Вабикон, курортном местечке для богатых туристов на озере Тамагами, в северо-восточной провинции Онтарио, при условии, что дочь вернется оттуда с женихом. Анахарео, конечно же, избрала того, кто смог стать «маленьким препятствием на пути моего авантюристичного духа, как собака и хвост».

 

«Водный массив протяженностью около девяноста миль, шириной от нескольких сотен ярдов до нескольких миль. Говорилось, что вода в нем была самой голубой на свете, и описание крошечных каменистых островков, поднимающихся над сверкающей водой, и песчаные косы, и отмели, на которых плясали маленькие волны в искорках солнца, - несомненный комплимент департаменту, занимающегося созданием постеров тихоокеанской канадской железной дороги. Это было […] чудесное место для проведения каникул». Анахарео, «Моя жизнь с Серой Совой»

Изобель Ледюк, общественный секретарь Кэмп-Вабикон, помогла Герти устроиться на работу официанткой, чтобы помочь ей остаться там до конца лета. Ее стиль в одежде, ее манеры, ее образ женщины, представлявший собой чистую девственную природу, не тронутую индустриализацией, привлекал внимание многих отдыхающих. Так, один из нью-йоркских врачей, отдыхавших в Кэмп-Вабикон, был полон решимости оплатить ей учебу в любом колледже или монастырской школе на ее выбор. Конечно, Герти понимала, что это неплохая возможность и даже написала об этом отцу. Отец не возражал, и они остановили свой выбор на римско-католической школе-интернате в Торонто. Доктор обещал все уладить. Лето было уже на исходе, и Герти готовилась вернуться домой. В это время в Кэмп-Верде появился 36-летний Арчи Белани, устроившийся на работу в качестве проводника, ставший ее героем.

(на фото Гертруда Бернард и Арчи Белани)


В 1906 году сын фермера-пьяницы Арчибальд Стенсфелд Белани оставил в Англии родной Гастингс и прибыл в Канаду. Он быстро приспособился к жизни в лесу, переняв опыт, необходимый для выживания, у индейцев, о которых он когда-то так много читал, и стал искусным траппером.  Первое время он жил у Тамагами, часто посещая Медвежий остров, где находилась деревня одного из бэндов оджибве. В 1910 он женился на оджибвейке Энджеле Эгвуна. В следующем году у них родилась девочка, которую назвали Агнес.  Однако семейная жизнь была не для Арчи, и вскоре он ушел охотиться в район Бискотазинг, к северу от Садбери, где и провел три года. Как раз перед началом Первой мировой войны он познакомился с юной метиской по имени Мэри Джерард и пригласил ее провести зиму в лесу.  Но и от нее Арчи сбежал в ноябре следующего года, записавшись в добровольцы. Оказавшись во Франции, Арчи Белани был зачислен в снайперы. После двух тяжёлых ранений в 1916 году он вернулся в родную Англию, где лечился в госпитале и сожительствовал с Констанцией Холмс, свой давней знакомой. Но Канада вновь позвала его и, оставив Констанцию, Арчи вернулся в ставшие ему родными места. Оказалось, что Мэри родила ему сына, но сама умерла от туберкулеза вскоре после этого. После воздействия иприта на его легкие и тяжелого ранения в ногу Арчибальд чувствовал себя совсем разбитым. Вернувшись в Бискотазинг, он пристрастился к выпивке и часто проявлял свой буйный характер в потасовках. Постепенно он восстановил свое здоровье и вернулся к оджибве и своему привычному занятию – охоте. В 1925 году он устроился на работу в качестве проводника на Тамагами.

 Гертруда вернулась в Маттаву и вскорости получила письмо от Арчи, где он ярко описывал красоту жизни в дикой природе и приглашал ее посетить охотничьи угодья близ Форсайта в Северном Квебеке. В феврале 1926 года Гертруда, узнав, что ее зачисление в римско-католическую школу Торонто временно откладывалось, решилась на отчаянный шаг. Однако ей пришлось прошагать в общей сложности 22 километра, чтобы получить разрешение отца. Отец отпустил Герти на неделю после долгих наставлений и предупреждений. После 38-часовой поездке на поезде Гертруда прибыла в Форсайт. Проведя несколько дней в городе в компании Арчи, она сказала, что ей пора возвращаться домой. Арчи же хотелось показать ей свои охотничьи угодья, Герти написала отцу, что задерживается. Возможно, вскоре она об этом пожалела, когда поняла, что «недалеко» по мнению Серой Совы – это 64 км на снегоступах. Добравшись до места назначения, Гертруда прожила с Арчи в лесах два месяца. Все это время они жили в разных хижинах. Но тем не менее, поступок Гертруды противоречил всем правилам евро-канадского приличия. В прошлом индеанки часто сожительствовали с трапперами и другими евро-канадскими мужчинами как в лесах, так и на границе, не состоя при этом в законном браке. Когда же численность белых женщин в Канаде увеличилась, этих индеанок попросту начали высмеивать и обвинять в прелюбодеянии, создавая тем самым стереотип «легкодоступной скво», хотя по индейским обычаям сожительство рассматривалось ими как законный брак. Когда Герти вернулась в Форсайт, ее ждало несколько писем от отца, в которых он выказывал озабоченность относительно потери ее репутации, но все же ждал дочь домой, даже если она и не выбрала Арчи в качестве жениха.

(на фото Гертруда Бернард и Арчи Белани, 1929 год)


Отец Герти осуждал свою дочь за ее легкомысленное поведение, но он, несмотря ни на что, любил ее. Гертруда успокоила его, объяснив, что между ними ничего не было и его репутации ничего не угрожает. Мэтью прекрасно осознавал, что общество будет осуждать его дочь, и оказался прав. Реакция общины больно ранила Герти.  Когда, на Пасху, несколько месяцев спустя, она исповедовалась священнику в Сентерре, тот, узнав, что она провела два месяца в лесу с мужчиной, отругал ее за безрассудство. Вспылив, Гертруда окончательно порвала с католической религией и вернулась с Арчи в леса. Во время их посещения Дюсета, городишки близ Форсайта, Герти снова ощутила на себе последствия своего решения. На вечеринке ее никто даже не пригласил на танец, а женщины держались с нею холодно.

Она купила бутылку ликера, напилась и размахивала пистолетом, когда Арчи пытался ее образумить. Таким образом Герти наплевала на то, что о ней думают другие – она решила порвать с прежней жизнью, отказаться от перспективной учебы и уйти жить в леса с Арчи.
В то время в Дюсете бэнд алгонкинов Лак-Симон попросил Арчи стать их посредником в судебном споре. Когда же судебное дело было выиграно, индейцы пригласили Арчи и Герти на празднование победы. Во время пира вождь обвенчал их, хотя по законам Канады женой Арчи все еще оставалась Энджела.
В течение следующих нескольких лет, живя в диких местностях Онтарио, а позднее – Квебека, по настоянию Герти Арчи обучил ее всем премудростям жизни в лесу. Несмотря на прямую конфронтацию или пассивное сопротивление, Герти использовала все возможности, чтобы усвоить необходимые навыки, иногда подвергая опасности себя или Арчи в этом процессе. Неведение не страшило ее; она работала для достижения своих целей, хотя опыт давался тяжело, своей решимостью компенсируя (а иногда и превосходя) навыки Арчи и добывая собственные средства к существованию. Хотя Арчи знал, что Герти не была «раболепной скво» или «индейской принцессой», когда он взял ее в лес, он был не совсем готов к ее упрямой независимости. Они оба обладали взрывными характерами и всегда придерживались своих мнений, которые не всегда делали их отношения гармоничными, однако, по-видимому, их основой было равенство. Они работали без устали в лесу, когда это было необходимо, и расслаблялись с друзьями, когда представлялся случай, выпивая и рассказывая хорошие истории по ночам.

Герти шила красивую одежду из оленей кожи для себя и для Арчи, искусно преодолевала речные пороги на каноэ, прекрасно ориентировалась в лесу, но не расставалось с модной стрижкой, время от времени она любила наносить макияж и держала сигарету так, что сама Бетт Дэвис позавидовала бы ей.
Вот только вид животных, попадавших в охотничьи капканы, причинял Гертруде невыносимые душевные страдания. Но Арчи продолжал свое дело: охота была единственным занятием, которое давало им возможность к существованию.
В конце очередного охотничьего сезона Герти сопровождала Арчи. Они снимали капканы, когда нашли двух осиротевших маленьких бобрят. Гертруда настояла на том, чтобы взять их с собой. И хотя она не обладала знаниями о том, как ухаживать за бобрятами, чем их кормить, с помощью Арчи Герти вырастила их. Вместе они любили наблюдать, как играют их питомцы.

(на фото Гертруда Бернард)


В 1928 году подросших бобрят было решено переправить на Кабано, на озеро Темискуата, и обустроить там колонию бобров. Однако, дикая природа стремительно уходила из тех мест, и охота не приносила трапперам какого-либо дохода.
Осенью 1928 года Арчи и Герти перебрались на озеро Тулади. Однако и там картина была удручающей. Капканы оставались пустыми: бобры исчезли в тех местах. Арчи заболел, а когда поправился, тех бобров сменили двое других, но один вскоре умер. Финансовые трудности все нарастали, поэтому весной 1929 года пара переехала на Метис-Бич на полуострове Гаспе в надежде, что Арчи сможет найти работу гида. Но жизнь на курорте была слишком досужей, чтобы кто-то мог заинтересоваться проводником, и Герти, отчаянно нуждаясь в деньгах, ответила на объявление о найме горничной. Шведка, разместившая объявление, сочла кандидатуру Герти неподходящей, но ее заинтересовало описание статьи о диких местах, которую написал Арчи, опубликованной в известном британском журнале «Кантри Лайф». И она пригласила выступить его в одном из местных залов. Таким образом, финансовые проблемы были решены. Герти осознавала, что это лишь временно, поэтому воспользовалась возможностью сопровождать Дейва Пелона, одного из старинных друзей-алгонкинов ее отца, к перспективному участку в северном Квебеке на озере Опемиска, пока Арчи оставался в Кабано присматривать за бобрихой по кличке Джелли Ролл и писать книгу, заказанную ему «Кантри Лайф».

(на фото Арчи Белани)


Однако, когда они, проделав долгий путь, добрались до места оказалось, что участок был застолблен 28-днями ранее. Расстроившись, Пелон и Герти вернулись в Лак-Дор, и наступившая зима не позволила им выбраться из городка.  Поскольку предложение Дейва охотиться для Герти было отклонено, он договорился поставлять продовольствие в одну из компаний. Анахарео построила себе хижину и вновь попыталась ставить капканы – только ради того, чтобы убрать их на следующий же день. Тогда она решила отправиться на собачьей упряжке вниз по Оскаланео и добраться до Кабано, но сотрудники буровой компании «Чибугамау Проспекторз Лтд» были настолько шокированы ее планом, что предложили ей работу на одной из площадок, где нужно было доставлять дрова и самолетные грузы на собачьих упряжках. Рабочие буровой относились к Герти с уважением, и она часто проводила время в их компании, выпивая и играя в карты.

В декабре 1929 года пришли новости о биржевом крахе, и буровая компания была выставлена на продажу. Получив двухнедельное жалование, Герти устроилась сторожем, а позже обратилась к новым владельцам компании, которые переместили буровую в другое место. К июню девушка имела достаточно средств, чтобы вернуться в Кабано. Компанию Джелли Ролл к этому времени составил Рахайд, а Арчи был погружен в работу над книгой. Приступая к этой работе, он хотел кардинально изменить их жизнь. Общественности Арчи преподносил себя как потомок апачей по материнской линии: заплетал свои волосы в две косички, носил пояс, купленный в «Гудзон Бэй», обувался в мокасины. Выдавая себя за индейца, Белани тем самым рассчитывал, что публика быстрее услышит его послание относительно спасения бобров и нетронутой природы. Герти, оставаясь в неведении относительно его родословной вплоть до самой исмерти Арчи, шила ему одежду и расшивала ее сложными бисерными узорами. Она вплетала ленточки в косы Белани и способствовала его становлению как Серой Совы, Вашакуоназина (Washaquonasin, White Beak Owl), оджибвейского имени, данного ему во времена, когда он жил с Энджел. Погруженный в свою работу над книгой, Белани писал ночью и спал в течении дня.

(на фото Гертруда Бернард и Арчи Белани с другом)


К этому времени статьи, написанные для журнала Forest and Outdoors, привлекли внимание Джеймса Харкина, первого уполномоченного по национальным паркам. Харкин загорелся желанием снять фильм о Серой Сове и Анахарео и прибыл со съемочной группой в Кабано. Проведя пять месяцев вдали от цивилизации, Герти отправилась в Монреаль и попросила о работе бывшего бригадира буровой компании где-нибудь на севере. Однако бригадиру нечего было предложить девушке, и он посоветовал найти работу в Монтебелло, новом курорте в долине Оттавы. Там Герти устроилась работать погонщиком собачьей упряжки.

В конце января 1931 года Арчи попросил Герти приехать в Монреаль и морально поддержать своим присутствием на лекциях в канадской ассоциации лесоводства и премьере «Бобриного народа». Выступления Белани производили настоящий фурор. Герти всегда была рядом и ободряла его перед выходом на публику и дачей интервью для СМИ. Так шло становление «евро-канадца с индейским наследием» по имени Серая Сова. Джеймс Харкин старался всячески поддержать Арчи Белани в его работе, прекрасно понимая, что канадское правительство быстрее выделит гранты национальным паркам, если они станут потенциально прибыльными.

Весной Департамент внутренних дел предложил Серой Сове и Анахарео поселиться в манитобском национальном парке Ридинг-Маунтин, где они могли бы растить двух своих бобров и способствовать сохранению дикой природы парка. По дороге в парк Герти направила свое каноэ на Элк-Лейк, на севере Онтарио, в место, о котором она слышала в Монтебелло. Там она поставила бивуак, но в него вскорости попала молния. У Герти уцелело лишь каноэ и одежда, что была на ней. С Арчи Анахарео договорилась встретиться в Виннипеге. Там же она дала интервью для Manitoba Free Press как «г-жа Серая Сова».

Слава Серой Совы как ярого защитника дикой природы и бобров росла с каждым днем. Он идеализировал жизнь вдали от цивилизации, стремясь сохранить природу во чтобы то ни стало. Герти поддерживала его стремления и с радостью приняла имя «Нахарео» с его романтичным, старомодным звучанием, но ее взгляды, внешность, характер и деятельность нисколько не изменились, отражая современность.

(на фото Гертруда Бернард у "Бобровой хатки")


Весну и лето Герти и Серая Сова провели в Ридинг-Маунтин. Джелли Ролл принесла потомство в виде четырех бобрят, но засуха стала угрожать их выживанию. Национальная парковая служба переселила Арчи и Герти в саскачеванский национальный парк Принс-Альберт на озеро Аджаван, где они вновь стали частью плана по привлечению туристов, способствуя увеличению автомобилей, строительству новых дорог и притоку новых жителей в округу. Серая Сова и Анахарео поставили хижину на озере, такую же, как у них была в Ридинг-Маунтин, назвав ее «Бобровая хатка». Хижина стала излюбленным местом для множества посетителей. В 1936 году поприветствовать Серую Сову, Анахарео и их бобров, ставших символами дикой природы, смогли 600 человек. Со всей страны им шли письма и посылки.
Зимой Арчи Белани решил написать книгу о их жизни с бобрами, а Герти, по-прежнему намеревающаяся стать успешным геологоразведчиком, записалась на курс заочного обучения по минералогии. Однако 23 августа 1932 года она родила дочь Ширли Доун, которую вначале хотела назвать Рита Эллен, вернулась на озеро и провела осень и зиму вместе с Серой Совой. Весной вместе с Ширли Герти вернулась в Принс-Альберт.
Там, в сентябре, она получила телеграмму о разведке месторождения в Суэйзе, в северном Онтарио. Не удержавшись, Герти направилась на восток, оставив Доун с друзьями, но пять дней спустя под проливным дождем и безумно скучая по дочери, она вновь вернулась в провинцию. Вскоре Герти получила письмо от друга, звавшего ее застолбить участок на Большом Медвежьем озере. Она отправила письмо Серой Сове и попросила у него 5 000 долларов. Он согласился купить ей билет на поезд до Торонто, чтобы там она могла найти трех своих знакомых, которые согласились бы стать ее спонсорами. Однако все усилия девушки оказались тщетными, и ей вновь пришлось вернуться в Принс-Альберт, а затем вместе с дочерью в хижину Серой Совы, который продолжал работу над книгой «Пилигримы пустоши» («Pilgrims of the Wild»).

(на фото Гертруда Бернард и Ширли Доун, пр. 1936 год)


Мать и дочь возвращались к друзьям в провинцию, когда мешали Серой Сове в его работе. Поскольку тот работал ночью, а спал днем, всю работу приходилось выполнять Герти, к тому же с маленькой девочкой на руках. Она по-прежнему мечтала разбогатеть и жаждала приключений. Терпение же Арчи было на пределе; но несмотря на его недовольство весной 1934 года Анахарео отправилась на каноэ на озеро Годс в Манитобе, дав перед отъездом интервью для Canadian Press. Спустив на воду свое каноэ на озере Васкесу, Анахарео гребла 72 километра до озера Монреаль, а затем еще 128 километров до Ла-Ронж, где получила письмо от Серой Совы, содержавшее в себе как неодобрение ее действий, так и зависть, смешанную с восхищением. Герти решила последовать за своими знакомыми и направилась на каноэ к окраинам Баррен-Лэндз в пяти днях пути от озера Уолластон в северо-восточном Саскатчеване. Это путешествие оказалось охотой за призрачным золотом. За последующим разочарованием Герти приняла приглашение семьи кри присоединиться к ним на Рейндир-лейк на границе с Манитобой. Позже она отправилась домой, поняв, что отправляться на озеро Годс было слишком поздно.
Намереваясь вернуться обратно на поезде из Пеликан Нэрроуз, Герти отправила письмо Серой Сове в надежде, что тот вышлет ей денег на билет. В городе Флин-Флон ей пришел ответ от Арчи, в котором говорилось, что сейчас у него нет средств. Разгневанная Герти решила, что она больше не вернется в хижину Серой Совы, пока тот сам не попросит ее об этом, и отправилась озеру Амиск, расположенному близ Флин Флон, застолбив там несколько участков. После нескольких недель напряженного труда Герти оставила свои участки и отправилась вниз по Старджон-Ривер в город, намереваясь найти там работу. По пути она сильно простыла и вынуждена была остановиться у знакомого лесника. Герти оправилась к Рождеству и вместе с лесником поехала в город, где ее ждали новости о Серой Сове, немного денег и ни слова о возвращении домой. Анахарео продала свое каноэ и, находясь в удручающем состоянии, пила все Рождество. До июня она проработала у жены одного из старателей, а затем, продав участки, вновь отправилась на разведку, пока наконец в августе 1935 года ей не пришло сообщение от Серой Совы, просившего ее о помощи в подготовке тура презентации книги в Англии. 
«Пилигримы пустоши» была опубликована и уже стала популярной. В книге под именем Анахарео, модифицированного от Нахарео, Герти занимала видную роль. Серая Сова описал образ, который мог странствовать между двух миров – современным обществом и природным миром ее предков. Серая Сова представил Анахарео как сильную и независимую женщину, без опасения странствующую в глуши лесов лесов.

(на фото Анахарео и Ширли Доун, 1932 год)


Образ Анахарео можно увидеть в фильме «Бобриный народ» и в ряде других лент, снятых позже. Она предстает перед зрителями с бобрами, плывущая на каноэ, странствующая по лесу, элегантная, в одежде из оленей кожи, украшенной бахромой.   По мере увеличения популярности книг Серой Совы росла популярность и Анахарео. Ловат Диксон, британский публицист, отметил: «особенно на британской стороне Атлантики Анахарео привлекала внимание больше, чем сам Серая Сова». 
Герти вернулась в «Бобровую хатку» и помогла Серой Сове собраться в дорогу и, пока он гастролировал, заботилась о бобрах.  В декабре в одной из канадских газет вышла статья о Анахарео. Хотя журналист и упомянул о ее деятельности как старателя, она была описана понятным и возвышенным языком как женщина, которая вместе с мужем «проводит исследования животных, принятых в качестве национальной эмблемы Канады и находящихся на грани исчезновения». Анахарео также описывали, как человека с амбициями, отстаивающей свои интересы и интересы коренных аборигенов. Помимо этого, упоминалось, что Анахарео надеется написать спектакль о себе и Серой Сове. Статья повествовала о ее мечтах и планах «сформировать стандарт индейских ценностей, который позволит ее народу занять свое место под солнцем экономики».
Весной 1936 года Серая Сова вернулся из Англии. Доун в это время находилась в госпитале — она заболела пневмонией, и Анахарео была вне себя от переживаний за дочь. Доун в конечном счете поправилась, но Серая Сова и Анахарео, хотя и были единым целым в глазах общественности, стали слишком далеки друг от друга. В конце сентября они расстались навсегда. Серая Сова по ночам корпел над книгами, его поврежденные легкие и ноги не позволяли ему странствовать по лесам, как ранее. Анахарео же была полна сил и энергии. Она не представляла свою жизнь без дальних странствий и авантюр. Эту парочку уже ничто не объединяло вместе. Анахарео в очередной раз была беременна. Чиновники были расстроены тем, что Серая Сова и Анахарео расстались — ведь только вместе они были интересны публике.  Серая Сова в это время искал себе новую спутницу, которая могла бы сняться вместе с ним в новом фильме, оказывала бы ему поддержку, поскольку здоровье ухудшалось с каждым днем и помогла бы подготовиться ко второй поездке в Англию.

(на фото Гертруда Бернард, 1972 год)


Осознавая, какую волну в СМИ поднимет их расставание и то, что примирение с Серой Совой уже невозможно, Анахарео уехала в Калгари, где представлялась исключительно как Гертруда Бернард. В Калгари она сняла комнату и в июне родила дочь, назвав ее Энн. Испытывая острый недостаток в деньгах, с маленькой дочкой на руках Анахарео отправилась в Банф, надеясь найти работу проводником на каноэ. Однако местность была мало пригодной для путешествия по воде, и она смогла лишь устроиться на сезон гребцом на Боу-Ривер, катая туристов на небольшие расстояния. Позднее, стремясь погасить задолженность по ренте комнаты в Калгари, она обратилась в канадскую тихоокеанскую железнодорожную компанию с предложением съемки ее прохождения порогов на Боу-Ривер за 50 долларов. Боу-Ривер находилась в ведении национальных парков, и съемочной группе нужно было получить разрешение на этот трюк. В разрешении было отказано по соображения безопасности, но, без сомнения, отказ был продиктован в большей степени тем, что общественности стало бы известно о ее разрыве с Серой Совой. Анахарео вернулась в Калгари, прекрасно осознавая, что стала заложницей искусственного публичного образа.
До возвращения в Калгари Бетти Сомервелл, англичанка, с которой Анахарео познакомилась через Серую Сову, обеспокоилась судьбой подруги, от которой давно не получала вестей. Она встретилась с преподобным Дж. М. Роу, священником из Калгари, пребывавшим в то время в Лондоне, и попросила его узнать о судьбе Герти. В Калгари Анахарео оставалась до женитьбы Серой Совы на Ивонне Перье – "Серебряной Луне". Затем Герти переехала в Саскатун, пытаясь там найти работу. Но и в Саскатуне дела не пошли в гору. Вконец отчаявшись, она подумывала о самоубийстве. Но что-то ее удержало от этого решительного и бесповоротного шага, и Анахарео обратилась за помощью к местному мэру. Она связалась с Уилной Мур, педагогом и дочерью министра, знакомой с преподобным Роу. Когда Уилна написала священнику пытаясь узнать кто такая Анахарео, он рассказал ей о «трудностях и искушениях, которым индеанки поддаются гораздо легче, нежели их белые сестры». Полиция по закону могла арестовать одинокую мать-индеанку, не имеющую средств к существованию, и, хотя Анахарео не была арестована, Уилна Мур смогла устроить ее младшую дочь Энн в Бетани-Хоум в Саскатуне, приюте Армии спасения для незамужних матерей, а сама Анахарео была под крылом Уилны.  
Энн находилась там до трех лет, пока Анахарео не согласилась, чтобы девочка жила с молодой бездетной англо-канадской парой Мэри и Уильяма Игла в Калгари. Несмотря на то, что преподобный Роу, мэр Саскатуна, и Уилна Мур симпатизировали Анахарео, их суждения и действия были четко обоснованы понятиями морального и расового превосходства. В апреле 1938 года Анахарео все еще находилась в Сасктауне, когда радиовещание транслировало сообщение о том, чтобы она прибыла к Доун в Принс-Альберт, где умирал Серая Сова. Но им не суждено было увидеться вновь – Арчи умер на следующее утро после прибытия Анахарео.

«Что бы там ни думали люди о нем, он дал миру замечательные произведения. И тот факт, что он был белым человеком, англичанином, делает его еще более выдающимся». Анахарео.

(на фото Ширли Доун в Испании, 1984 год)


После смерти Арчи Белани СМИ просто не давали прохода женщине, и эта волна исступления усилилась после того, как Энджел поведала правду о происхождении Серой Совы. Та же участь постигла и Ивонну Перье. Заголовки газет буквально пестрели новыми статьями о жизни Серой Совы, в которых правда переплеталась с ложью. Ловат Диксон, чтобы спасти репутацию Серой Совы и экономическое будущее своих работ, грозил судом газетам, публиковавшим клеветнические заметки о Серой Сове, Анахарео и Перье и призывал их к тому же. Только Перье последовала его совету. К тому же она стала требовать, чтобы издатели удалили все ссылки на Анахарео и ее фотографии с Серой Совой из готовившейся к выпуску антологии «Рассказы опустевшей хижины» (Tales of an Empty Cabin) и из диксоновского посвящения Серой Сове «Зеленый лист» (The Green Leaf).  Диксон, выслушав ее претензии, попросил пересмотреть ее отношение к Анахарео, поскольку она была неотъемлемой частью этих историй.
В том же году Бетти Сомервилл профинансировала поездку Анахарео в Англию, где убедила написать книгу о ее жизни с Серой Совой. Вернувшись в Принс-Альберт в середине сентября, Анахарео приступила к написанию книги, пытаясь защитить образ как Серой Совы, так и ее собственный. Книга «Моя жизнь с Серой Совой» (My Life with Grey Owl) вышла в свет в 1940 году. Однако Анахарео не была довольна своей работой, поскольку в этом произведении она возвысила Арчи, идя на поводу у издателя, и значительно принизила свою роль. Шум вокруг имени Арчи со дня его смерти все еще не утихал. Зимой 1938 года, направляясь к озеру Кристофер, Саскачеван, Анахарео познакомилась с красивым, но бедным Эриком фон Мольтке Хуитфельдтом, графом, эмигрировавшим из Швеции 10 лет назад. В декабре они поженились. В 1942 году у них родилась дочь Кэтрин, вскоре после того как Эрика призвали на службу и отправили на войну. Когда он вернулся, то стал много пить; Анахарео пыталась оставить его несколько раз, но всякий раз возвращалась к нему после его клятвенных заверений исправиться. Окончательно они расстались в 1959 году.  Анахарео уехала к Доун в Доусон-Крик, а заботу о Эрике взяла его бывшая жена Хельга; вплоть до его смерти в 1963 году они поддерживали теплые и дружеские отношения.
Живя в Саскатуне с Кэтрин и Доун, Анахарео наладила свою жизнь. Общественность к тому времени стала признавать Серую Сову как пионера в сохранении дикой природы, хотя время от времени в газетах и журналах появлялись статьи, которые преподносили Арчи как двоеженца и мошенника. Именно после прочтения одной из таких статей Анахарео решила покончить с этим раз и навсегда. Она приступила к работе над книгой «Дьявол в оленьих кожах», в которой описывала себя такой, какая она была на самом деле — смелой, интеллигентной, бесстрашной женщиной, странствующей в диких лесах. Во время написания книги Анахарео создала скульптуру Серой Совы с бобрихой Джелли Ролл. Скульптура была настолько хороша, что Департамент по делам индейцев предложил продать ее для Национального парка Принс-Альберт. В то же время было решено восстановить хижину Серой Совы, которая совсем обветшала. Это был триумф не только Анахарео, но и Ширли Доун, которая боролась за ее восстановление. Книга «Дьявол в оленьих кожах» вышла в свет в 1972 году, подняв новую волну интереса к Серой Сове и защите окружающей среды, хотя и здесь не обошлось без эксцессов, и некоторые журналисты попытались выставить Анахарео как распутную женщину, ведущую беспорядочную половую жизнь. «Дьявол в оленьих шкурах» занял четвертое место в списке канадских бестселлеров. С написанием этой книги Анахарео возобновила активную работу по защите животных.

(на фото "Бобровая хатка" на озере Аджаван)


В 1972 году она присоединилась к Ассоциации защитников пушных животных, работавшей с Кеном Конибером, с которым Анахарео была знакома задолго до встречи с Серой Совой. Под эгидой ассоциации она начала борьбу против капканов, неустанно писала письма, проводила выставки, ездила с показами документальных фильмов, читала лекции и давала интервью. СМИ наконец обратили на нее внимание и стали преподносить Анахарео в позитивном свете. Хотя были времена, когда женщине все еще приходилось сталкиваться с негативным отношением в свой адрес. В октябре 1975 года 69-летнюю Анахарео пригласили на репетицию спектакля «Жизнь и времена Серой Совы» (Life and Times of Grey Owl), основанный на материалах ее книги. Во время репетиции актриса в платье, игравшая Анахарео, сидела с широко раздвинутыми ногами. Герти поднялась на сцену и сдвинула ноги женщины, поскольку никогда не позволяла себе сидеть в подобной позе. Премьера спектакля прошла в Торонто. Во время антракта Анахарео ушла — поскольку артисты исказили и ее образ, и образ Серой Совы. Позже в интервью торонтовской «Native Times» она рассказала, что была очень недовольна тем, в каком негативном свете преподносят белые индейцев. «Они отняли нашу землю, нарушили договора, они разработали сложное оружие, чтобы убивать друг друга, и, к сожалению, втянули нас в это. Мы никогда не сможем победить», - подчеркивала Анахарео.

Статья под названием «Мохок – легенда в свое время» (“A Mohawk — A Legend in Her Time”) стала триумфом Анахарео и всего того, чего она достигла. Это была уже не та «скво», которая провела два месяца в лесу с белым мужчиной. В 1979 году она была награждена престижным орденом Природы Международной лиги по защите прав животных. Эта награда была ранее присуждена Альберту Швейцеру. Вручение этой награды побудило Анахарео продолжать дело по защите прав животных. В следующем году, в возрасте 74 лет она присоединилась к кампании против отравления волков. Эта кампания встретила сильное сопротивление, особенно в сельских регионах, но Анахарео не сдавалась — она писала письма и выступала в средствах массовой информации. В 1983 году Канада признала ее вклад в сохранение дикой природы и наградила Анахарео самой высокой наградой - «Орденом Канады». Гертруда Бернард умерла 17 июня 1986 года в Камлупсе, Британская Колумбия, в возрасте 79 лет, на два года пережив свою первую дочь.

(на фото могилы Серой Совы, Анахарео и Ширли Доун)

 

Ширли Доун вышла замуж за ЛаВерна Маккея в 1954 году. В браке у них родились две девочки Сандра и Глейз. Позже Доун стала женой Артура Брюса. После расставания с Брюсом в 1979 году она вышла замуж за Боба Ричардсона, художника. Помимо того, что Ширли Доун занималась фотографией, она вела неустанную кампанию по сохранению честного имени ее родителей в печати. Она помогала матери в ее работе над книгами и сама написала роман в защиту волков под названием «Дым» (Smoke). Боб и Доун часто посещали места, где бывали Серая Сова и Анахарео, и организовывали выставки. Во время одной из таких поездок в Гастингс Ширли Доун заболела и умерла 3 июня 1984 года. Она похоронена рядом с отцом и матерью на небольшом кладбище с видом на озеро Аджаван, близ хижины, где они когда-то жили.


«Я гордился ей и знал, какое удовольствие доставляет ей возможность следовать по стопам своего отца», -  писал Ричардсон,- «вероятно, она чувствовала себя частью его заключительной главы, являясь защитником природы. Его (Серой Совы) послание становится значимым с каждым десятилетием, с тем, как мы видим загрязнение и распространение ядов по всей планете. «Мы принадлежим природе, не она нам» - убежденно заявляла она, так, как когда-то заявлял ее отец».


Перевод: Александр Caksi *Два Волка*. При использовании материала ссылка на сайт обязательна.

Роберта Хилл

 Мы стоим на краю мучений
     и ждём, когда совы начнут молоть
     запах ночи у нас в ушах. Над полями
     тьма уже прогремела. Вороньё собралось.
     Ненавистная роскошь – горе! – в обветшалых руках
     ошмётки забытых убийств.
     О если бы я могла утолить этот длящийся голод,
     Эту полночь, распухшую на четыреста лет.
    
     Вслепую бродят по нашим утробам неслышные вопли.
     Мы родились с паутиной во рту,
     истекая кровью пророчеств.
     И всё же в утробе наших утроб дух зачинается
     лунным сияньем над морем, и семя
     уходит корнями в безмолвие праха, и песни
     чуть слышный отзвук врачует солёные хляби,
     чтобы мы ухватились за суть видений…

 Роберта Хилл Уайтмен ( Roberta Hill Whiteman ) родилась 17 февраля 1947 года в Барабу, штат Висконсин. Ее отец, Чарльз Аллен Хилл, был членом племени онейда, одного из шести племен Конфедерации ирокезов. Онейда, проживавшие некогда на западе нынешнего штата Нью-Йорк, после американской революции (1776-83) были изгнаны со своих родных земель. Одна из групп этого народа, среди которых были предки Роберты, осела в Висконсине. Элеонора Смит Хилл, мать девочки, происходила из чокто, которые проживали в Луизиане.
 Детство Роберты было не легким. Когда ей исполнилось шесть лет умерла ее бабушка, а в девять лет умерла мать. В Грин-Бей, где она росла было преимущественно белое население, и в школе над ней постоянно насмехались. Родители Роберты не могли продать свой дом в белом районе, поскольку риэлторы не хотели иметь дело с индейцами, к тому же Чарльз Хилл не мог устроиться на работу в государственной школе несмотря на то, что был учителем математики.
Девочка чувствовала себя комфортно лишь в резервации Онейда, где вырос ее отец, в компании своих друзей и родственников. Роберта наслаждалась историями, которыми рассказывал ей отец и Лили Роза Минока Хилл (Lillie Rosa Minoka Hill), бабушка по отцовской линии. «Когда мой отец рассказывал нам истории об онейда, мы знали, что они очень важны, мы знали, что это то, что останется в наших сердцах и будет заставлять нас задуматься в тяжелые времена», - вспоминала Роберта.

 Когда бабушка умерла, она оставила семье сына два сборника английской поэзии Уильяма Уордсуорта и Уильяма Шекспира. Роберта буквально зачитала эти книги до дыр и в тайне от других начала писать собственные стихи. Но не смотря на ее любовь к слову, она даже и не мечтала о карьере писателя. Отец настаивал на том, чтобы дочь стала врачом, как и ее бабушка, которая была второй индеанкой получившей медицинское образование. В 1905 году Лили, мохок по рождению, вышла замуж за индейца из племени онейда и поселилась вместе с ним в резервации Онейда.  Сочетая западную медицину и традиционные практики исцеления она была известной целительницей на протяжении нескольких десятилетий.
 Поэтому после окончания средней школы Роберта начала посещать подготовительные курсы  университета Висконсина. Но все это было не по душе Роберте, особенно, когда дело касалось математики. Со смертью отца в 1970-х годах Роберта окончательно осознала, что быть врачом не ее признание. Она вышла замуж за художника Эрнеста Уайтмена, который написал ряд иллюстраций к ее книгам. В браке у них родилось трое детей: Джакоб, Хэзер и Мелисса. Первый сборник стихов получил признание многих критиков. Стихи в сборнике «Звездное одеяло» вышедшим в 1984 году отражали различные стороны жизни — семья, любовь, мир природы, прошлое и настоящее онейда, которое будет подобно "лоскутному одеялу, сшитому из кусочков утренней зари".  Ее второй сборник стихов «Цветы Филадельфии» ( Philadelphia Flowers) издан в 1996 году. Затем был ряд других работ, в том числе биография ее бабушки вышедшая в свет в 1998 году под названием «Доктор Лиза Минока-Хилл: женщина-врач мохок» (Dr. Lillie Rosa Minoka-Hill: Mohawk Woman Physician). Роберта Хилл, профессор университета Висконсин, пытается использовать данный ей талант во благо своего народа, пытаясь сподвигнуть на творчество молодое поколение народа онейда. «Я хочу,  чтобы следующее поколение, взрослея, знало, через что прошел их народ, чтобы понимать, насколько это важно сохранять свои традиции и язык».

 

 Произведения:

 

Star Quilt (1984/reprint 1999) Philadelphia Flowers (1996);
Works included in Carriers of the Dream Wheel: Contemporary Native American Poetry, edited by Duane Niatum, Harper, 1975; The Third Woman: Minority Women Writers of the United States, edited by Dexter Fisher, Houghton, 1980; and Harper's Anthology of Twentieth Century Native American Poetry, edited by Niatum, Harper, 1988;
Dr. Lillie Rosa Minoka-Hill: Mohawk Woman Physician, University of Minnesota, 1998 (biography of her grandmother).

 

 Перевод: Александр Caksi *Два Волка*. Редакция текста: Елизавета Полторак. При использовании материала ссылка на сайт обязательна.

Атотархо

 Атотархо (Atotarho, Tadodaho, Snaky-Headed, His House Blocks the Path) - онондага;  родился где-то в 1500-х годах на территории нынешнего штата Нью-Йорк. Был одним из трех ключевых фигур, способствовавших становлению Конфедерации ирокезов. Это историческая фигура, о которой почти не существует ни одной записи. Устные традиционные истории повествуют, что Атотархо был злым и жестоким колдуном. Они также отмечают, что из его головы росли змеи, что он был каннибалом, и что лишь волшебные птицы, посланные Деганавидой и Хиаватой, двумя другими главными лицами, создавшими Конфедерацию ирокезов, смогли успокоить его. Вполне вероятно это правда, что он был каннибалом. Атотархо выступал против создания конфедерации. Он настаивал на выполнении определенных условий, после которых онондага станут частью конфедерации. Так, на совете онондага должны были быть представлены 14 вождями, в то время как другие нации только 10.  Также существовало условие, по которому Атотархо - верховный вождь совета - обладал исключительным правом созыва других народов. Ни один закон не считался действительным, если его не одобрили онондага. Онондага становились хранителями огня Конфедерации, коими являются и по сей день. Помимо этого, они хранят вампумные пояса, на которых записаны и сохранены Законы Конфедерации.

 

Перевод: Александр *Два Волка*. При использовании материала ссылка на сайт обязательна.


Атотархо - священный хранитель огня и один из вождей Лиги ирокезов. Этим словом, образованным от алгонкинского "ироку" - "настоящие гадюки", французы стали называть союз пяти племен, которые сами себя так и называли - "пять наций", а еще - "люди длинного дома". Пять племен это - сенека, кайюга, онондага, онейда и мохок. Позже в союз ирокезов были приняты тускарора, и ирокезы стали "шестью нациями".

 

Атотархо или Тододахо ("тот, чей дом преграждает тропу", по другой версии, "пойманный") - в мифологии ирокезов был божеством, олицетворяющим необузданные силы природы. Тело Атотархо, представлявшееся в виде чудовища, было скручено в "семь узлов зла" (змеевидные волосы, чере-пахообразные когтистые конечности, искаженные органы чувств). Согласно мифам, Атотархо обитал вблизи ирокезского селения Онондага. По одной из версий, Атотархо - легендарный правитель селения Онондага (возможно, реальное историческое лицо). Он обладал тиранической властью над людьми. Два пророка - Гайавата и Деганавида, стремясь улучшить жизнь людей, очистили от зла разум Атотархо, направив его на добро, после чего Атотархо стал одним из 50 вождей, входящих в совет Лиги ирокезских племен. Титул Атотархо. в этом качестве сохраняется у ирокезов и поныне.

 

Традиционно ирокезы считали Атотархо воплощением храбрости, мудрости и героизма. Он обладает аллегорическими чертами, которые возвеличивают его и подчеркивают своего рода сверхчеловеческую природу покровителя племени. Атотархо - несравненный воин и искусный ремесленник, его слава велика, а деяния страшны по своей мощи.

 

Объединившись, ирокезы подчинили себе огромную область, во много раз больше своей исконной территории располагавшейся к югу и востоку от озера Онтарио. Сила и влияние Лиги были огромны, и европейские державы - Англия и Франция, а позднее и США сражавшиеся между собой за североамериканские земли, старались использовать ирокезов как военных союзников. Но, в конце концов, ослабленная в бесконечных войнах Лига стала терять свое могущество, и племена ирокезов оказались разобщены и рассеяны по резервациям США и Канады.

 

Существует древнее иракезское предание

“О Деганавиде и Хайонавате и о том, как был установлен великий мир”

 

Много лет назад к северу от прекрасного озера Онтарио, в земле индейцев гуронов, стоял лесной город Ка-ха-на-ен. Жила в нем старуха с дочерью. Однажды во сне девушке привиделось, что у нее родится сын по имени Деганавида. Он сделается великим человеком, в странствиях повидает многие племена и установит среди них Великое Древо Мира. В скором времени девушка родила мальчика. Мать ее рассердилась, думая, что дочь скрывает имя отца ребенка. “От ребенка надо избавиться, – решила она. – Бросим его в воду.” Трижды мать и бабка пытались погубить младенца, но наутро чудесное дитя вновь возвращалось на колени матери. Тогда бабка сказала: “Возьми его и воспитай, ибо он станет великим. Его нельзя уничтожить, как правду, и рожден он чудесным образом – не от человека”.

 

Но когда Деганавида вырос и возмужал, гуроны возненавидели его за благородство облика и доброту ума, за честность и искренность. Сердца их ожесточились против человека, который не поклонялся войне, как они. Не желая слушать призывов Деганавиды к миру, они заставили его покинуть свой народ. Так Деганавида отправился в изгнание.

 

… В те далекие времена не было мира и в землях ирокезского племени онондага. Между семьями и родами шла кровная вражда…. В то же время онондага знали, что на самом деле все зло происходит от могучего и злого волшебника по имени Атотархо. Он жил к югу от селения онондага. … Тело Атотархо скручивалось в семь узлов, а на голове шевелились змеи – злые мысли Атотархо… Долго онондага боялись его и подчинялись всем безумным требованиям колдуна. Но однажды пришло время, когда у народа не стало сил терпеть.

 

Борьбу с Атотархо возглавил вождь Хайонвата, но три атаки не увенчались успехом. После этого нашелся прорицатель, который заявил, что видел священный сон и из него узнал, что Хайонвата должен покинуть свой народ и пойти на встречу с незнакомым человеком (которым должен оказаться Деганавида). Но у Хайонваты было семь дочерей, которых он очень любил. И чтобы снять эту преграду, заговорщики-вожди с помощью шамана Озино убили дочерей Хайонваты. Горе его было безмерно и он решил покинуть племя и стать лесным странником.

 

На седьмой день пути он попал в селение, где ему сообщили о знаменитом мудреце Деганавиде и выделили в помощь почетную стражу. Долго шли они и на 23-ий день встретились с Деганавидом, который выдал Хайонвату “Восемь утешений”. Причем, Деганавида выдал их не только в виде слов, но и в виде узелковой книги – “клубка ниток вампума”. Текст “утешений” изложен так, как будто это фрагменты Библии:

 

“Ныне с сочувствием возлагаю я руки на слезы твои. Ныне стираю я слезы с лица твоего белой оленьей шкурой сострадания. С миром в душе отныне ты будешь смотреть вокруг, вновь наслаждаясь светом дня. Отныне вновь увидишь ты ясно все происходящее на земле, повсюду, где простираются творения рук Владыки Всех Вещей…

 

И я еще скажу, брат мой, ты страждешь в глубокой тьме. Я отыщу горизонт для тебя, и ты не увидишь и облачка. Заставлю я солнце сиять над тобою, и ты будешь следить за его закатом. Ныне надеюсь я – ты увидишь еще счастливые дни. Так говорю я и так совершаю.

 

И еще скажу я, брат мой: ныне освобожу от глухоты слух твой и от спазм горло твое, ибо горе сжимало его. И дам воды, чтобы смыть ею заботы твои. Надеюсь я, что разум твой обретет радость. Так говорю я и так совершаю…”

 

От живительной речи Деганавиды исцелился разум Хайонваты, и он воскликнул: “Теперь я сравнялся с тобою”. И ответил Деганавида: “Брат мой младший, разум твой просветлел, и ты сделался высоким судьей; поэтому установим же законы и создадим порядок Великого Мира, чтобы его властью прекратить войну и грабеж среди братьев и принести мир и тишину”.

 

Совет вождей разных племен принял идею очищения злого Атотархо с помощью священного вампума. Кроме того, Деганавида обучил людей священным песнопениям. И с помощью шести священных песен и ниток вампума они очистили от бесовства Атотархо, который распрямился, а разум его просветлел.

 

Это была последняя работа Деганавида на земле. Он решил удалиться туда, куда никто не может следовать за ним. И, пройдя по земле ирокезов из конца в конец, вышел Деганавида к озеру Онондага. Там, войдя в ослепительно белую лодку, он уплыл в сторону заката.

 

Источник: http://atotarho12.narod.ru/

Черная Змея

 Черная Змея (Tah-won-ne-ahs, Thaonawyuthe, Blacksnake, Governor Blacksnake, Chainbreaker) был лидером и военным вождем сенека. Наряду с другими ирокезскими вождями (в первую очередь, с лидером могавков Джозефом Брантом), он со своими воинами сражался на стороне англичан во время американской войны за независимость с 1777 по 1783 год. Черная Змея стал выдающимся за свою роль в битве при Орисканах, в которой лоялисты и союзнические войска заманили в засаду армию повстанцев (теперь называемых патриотами). После войны он поддерживал своего дядю по материнской линии Красивого Озеро как видного религиозного лидера. Черная Змея присоединился к Соединенными Штатами в войне 1812 года, а затем поощрил поселение миссионеров и учителей в резервации сенека. В 1850-х годах Черная Змея возглавил борьбу в Нью-Йорке после того, как белые незаконно купили резервационную землю. Он помог получить решение апелляционного суда штата Нью-Йорка в 1861 году, которое восстановило резервацию сенека Ойл-Спрингс. 

 

Черная Змея родился между 1737 и 1760 годами (как утверждается на его надгробном камне, который был установлен в 1930 году. Он ошибочно указывает, что Черная Змея поддерживал Континентальную армию во время революции) близ озера Сенека в западном Нью-Йорке в селении сенека\кайюга Кендаия (Эппл Таун). Известно, что он жил очень долго, возможно до 100 лет. По словам Дрейпера, Черная Змея сказал, что ему было два года во время поражения Уильяма Джонсона французами на озере Джордж в 1755 году и 22 во время битвы при Бункер Хилл 1775 года. Его мать была сенека из клана Волка, а отец был известен как Де-не-ох-ах-те, Свет (De-ne-oh-ah-te,"The Light"). В матрилинейной системе родства ирокезов ребенок получает социальный статус от своей семьи. Дяди матери были очень влиятельными в жизни ребенка, особенно старший брат матери. Примерно через год после рождения Черной Змеи его семья перебралась в селение сенека Канаваугус (Canawaugus, Ga:non'wagês) на восточной стороне реки Дженеси. Его бабушка по материнской линии была сестрой Гай-я-сот-ха, уважаемого оратора и представителя сенека в важных советах с французскими, британскими и американскими колонистами. В этом селении жили и военный вождь Сажатель Кукурузы, и сачем Красивое Озеро, братья матери Черной Змеи. Традиционной функцией мужчин клана Волка было служение военными вождями. В 1777 году Черная Змея принял участие в осаде форта Стэнвикса и битве при Орискани в составе сил британского генерала Сен-Леже в кампании Саратога. 

В 1778 году он участвовал в битве при Вайоминге под командованием полковника Джона Батлера. В 1779 году он попытался защитить поселения сенека от набега полковника Даниэля Бродхеда. Черная Змея передавал сообщения для англичан на тропе, которая проходит через сегодняшний Неаполь, Нью-Йорк. Черная Змея оставался в Канаваугусе, пока генерал Салливан не вторгся на территорию сенека в 1779 году. В юные годы Черная Змея сопровождал своего дядю Сажателя Кукурузы «в специальных миссиях, чтобы увидеть генерала Джорджа Вашингтона, а также членов Континентального конгресса». Эта тесная связь привела к тому, что Черной Змее дали еще одно прозвище - «Племянник». После Войны за независимость в 1788 году Черная Змея перебрался на большую площадь земли в Пенсильвании, предоставленную его дяде Сажателю Кукурузы за его службу законодательным собранием штата после того, как его родная деревня (Канаваугус) была продана Соединенным Штатам. Там сестра Черной Змеи стала лидирующей матерью клана Волка. 15 июня 1799 года Красивое Озеро впал в кому. Все подумали, что он умер. Именно Черная Змея обнаружил «теплое место на груди» дяди и сообщил другим, что он все еще жив. Он присутствовал, когда Красивое Озеро рассказывал о посещениях посланников Создателя во время его болезни. Посланники рассказали ему о новом пути, который могли принять сенека, чтобы выжить в путанице и опустошениях, от которых они теперь страдали. Поддерживая религию Красивого Озера, Черная Змея стал активным сторонником традиционного образа жизни. Не все сенека приняли новый образ жизни и стали более фракционированными в течение следующих нескольких лет. В 1803 году после спора с Сажателем Кукурузы он с Красивым Озером перебрался к Колдспринг. Продолжая защищать «умеренность, мораль и приверженность общим принципам Красивого Озера», Черная Змея отверг «запрет своего дяди на участие индейцев в войнах белого человека». В Колдспринге Черная Змея играл важную политическую роль, в том числе будучи и личным консультантом своего дяди. Он остался там, когда Красивое Озеро покинул Аллегани в 1809 году и перебрался в Тонаванду.

 После союза с англичанами в Войне за независимость Черная Змея примирился с США, которые заставили сенека и других ирокезов отказаться от большинства своих земель. Он вызвался сражаться на американской стороне в войне 1812 года и участвовал в битве при форте Джордж. Чарльз Олдрич, человек, знавший Черную Змею, писал о нем в 1836 году : "Он был очень высоким, прямым, как стрела, и его обильные волосы были белые и длинные. Его фигура была одновременно поразительна и почтенна. Он всегда был добрым и приятным, приветливым и милым ко всем, кто был близок к нему. Люди его племени, так же, как и белые люди, относились к нему с выраженным почтением и уважением. Помимо того, что Губернатор Блэкснейк был авторитетом в своем племени, он был и оратором, которого его народ слушал с глубоким вниманием. Я никогда не забуду его, хотя я не понял ни слова". 

 Черная Змея открыто выступал против Договора 1838 года с Огденской землевладельческой компанией, но к тому времени его политическая власть уже перешла к более молодым людям. Он потерял всякое политическое влияние, когда сенека Аллегани и Каттаругус свергли традиционных вождей и сформировали свою собственную республиканскую форму правления в 1848 году. Однако он сохранил свое положение как уважаемого старца.

 К 1840 годам Черная Змея сформулировал свою версию традиционных путей религии своего дяди. Он вообще призывал найти путь компромисса. Черная Змея разрешал селиться в резервации миссионерам и открывать школы и побуждал своих последователей работать в направлении социальной гармонии и пользоваться преимуществами обучения. 

Во второй четверти XIX века, выиграв «Вторую революцию» в войне 1812 года, американцы строили свой «национальный миф». «Индейские войны и революция», а также граница в целом были важной частью этого строительства. Черная Змея стал чем-то вроде местной знаменитости в северной части штата Нью-Йорк, поэтому в 1840-х годах он начал рассказывать о своих воспоминаниях молодому Бену Уильямсу, о революции с точки зрения индейского ветерана. Уильямс так и не опубликовал свою рукопись. Он продал ее Лиману Дрейперу за 25 долларов. Воспоминания Черной Змеи содержат информацию о французских и индейских войнах, то, что он слышал мальчиком у костра совета; об Американской революции, в которой он лично принимал участие; о индейских конфликтах конца 18-го века и войне 1812 года. 

 Черная Змея помог спасти резервацию Ойл Спрингс. Его победа в этом деле в Нью-Йоркском суде создала прецедент для земельного требования, обоснованного в июне 2005 года, относительно озера Куба. После войны евро-американцы Стэнли Кларк, Бенджамин Чемберлен и Уильям Галлахер купили земли, прилегающие к резервации Ойл Спрингс. От имени этих трех мужчин Кларк обследовал резервационные земли и потребовал участок, предоставив одну часть резервации Горацио Сеймуру, впоследствии избранным губернатором Нью-Йорка. В 1850-х годах Кларк передал еще одну часть Филонусу Паттисону. В ответ на эти действия сенека подали юридический иск, который был доставлен в апелляционный суд Нью-Йорка, «Нация индейцев сенека против Филонуса Паттисона». Сенека протестовали против заявок Сеймура, Галлахера, Чемберлена и Кларка на северо-восточную часть Ойл Спринг. 

Черная Змея, присутствовавший на переговорах по Договору Великого Дерева, который основал резервацию, показал, что он и топограф Джозеф Элликот обследовали земли Ойл Спринг, и что отсутствие описания земель в договоре - ошибка. Он сделал карту, скопированную Голландской землевладельческой компанией, в которой резервация Ойл Спринг была отмечена аналогично другим землям сенека.

Паттисон, Чемберлен, Кларк, Галлахер и Сеймур были вынуждены оставить резервацию. Хотя позже вторжение комиссии главных инспекторов по каналам штата Нью-Йорк и наплыв туристов отняли дополнительные земли резервации, Черная Змея помог сохранить некоторую землю Ойл Спринг для сенека. 

Черная Змея умер 26 декабря 1859 года в резервации Аллегани, округ Каттаругус, Нью-Йорк. 

За годы своей долгой жизни Черная Змея видел завоевание Северной Америки британцами; рождение Соединенных Штатов Америки; и упадок его некогда могущественной Конфедерации, осколки которой были разбросаны по резервациям, жалким клочкам земли, некогда огромной территории, принадлежавшей ирокезам. 

Сенека помнят его как «человека редкой интеллектуальной и моральной силы».

 

Перевод: Александр *Два Волка*. При использовании текста ссылка на сайт обязательна. 

 

Вождь Джон Большое Дерево

Исаак Джонни Джон, Вождь Джон Большое Дерево (Isaac Johnny John, Chief John Big Tree) — сенека;  родился 2 июня 1877 года в Мичигане. Его родителями были Льюис и Люси Джонни Джон. В период с 1915 по 1950 год снялся в 59 фильмах. В начале XX века скульптор Джеймс Эрл Фрэйзер  для создания профиля на аверс 5-центовой монеты отобрал трех индейцев: Две Луны, Джона Большое Дерево и  Железного Хвоста. Большое Дерево утверждал, что его профиль был использован для создания портрета от верхней части лба до верхней губы. Помимо этого, Джон Большое Дерево утверждал, что являлся моделью для самой известной работы Фрейзера под названием «Конец тропы» ("End of the Trail"). Хотя сам Джеймс Фрейзер, как в случае с монетой, так и в случае со скульптурой, указывал на других людей. Он утверждал, что профиль на монете это вождь Большое Дерево, но не Джон, а кайова.
Джон Большое Дерево был женат на Кларе Т. Джимерсон и был отцом Берди Джонни Джон.
Умер 6 июля 1967 года в индейской резервации Онондага, похоронен там же — на Национальном кладбище.

 

 Фильмография: https://www.kinopoisk.ru/name/209735/

 

Перевод: Александр Caksi *Два Волка*. При использовании материала ссылка на сайт обязательна.

Ос-Ке-Нон-Тон

 Ос-Ке-Нон-Тон (Os-Ke-Non-Ton, Oskenonton, Deer, Running Deer), знаменитый баритон, родился в 1888 году в Каугнаваге (ныне Канаваке) в мохокском клане Медведя. Он был сыном и внуком сачемов, носивших имя Ос-Ке-Нон-Тон. Мальчик рано осиротел и воспитывался родственниками. 

Ос-Ке-Нон-Тон научился мастерски управлять каноэ, узнал повадки обитателей леса, занимался рыбной ловлей и научился предсказывать погоду. Затем Ос-Ке-Нон-Тон отправился на учебу в школы Торонто. Вернувшись, он стал известным и умелым проводником. Помимо прочего, Ос-Ке-Нон-Тон любил музыку, и его часто видели поющим на пляже Норвей-Пойнт городка Лейк-оф-Бейс, где он работал. Но не только постояльцы отеля Вава слышали его прекрасный голос. Именно в лесу Торонто сопрано и репетитор Леонора Джеймс-Кеннеди открыла его талант. Чтобы продолжить музыкальное образование, Ос-Ке-Нон-Тон переехал в Нью-Йорк. Вскоре он записался на лейбле Коламбия и стал появляться на еженедельных радиопрограммах и обложках многих журналов. Вскоре Ос-Ке-Нон-Тон стал известен как «индейский Энрико Карузо». Его семья до сих ор хранит фотографию, на которой написано: «Моему другу Ос-Ке-Нон-Тону. Энрико Карузо, 1915».

Ос-Ке-Нон-Тон пел в 1920-х годах на Канадской национальной выставке и на концертах «Торонто Стар Фрэш Эйр» в Лейк-оф-Бейс. С 1924 по 1939 годы он играл знахаря в пьесе Сэмюэля Кольриджа-Тейлора «Хиавата» в Королевском Альберт-Холле, Лондон, Англия. Ос-Ке-Нон-Тон также был задействован в постановке оперы Чарльза Уэйкфилда Кадмана «Шаневис» в 1926 году. 

Ос-Ке-Нон-Тон тридцать пять раз пересек океан, выступая с концертами в Европе, и был задействован в различных постановках вне сцены. Он стал первым индейцем, исполнившим партию Бога со сцены в бродвейской постановке. В 1924 году он возглавил церковную конгрегацию на открытом воздухе, где вместе с другими индейцами танцевал Посадку Семи Сортов Кукурузы. Такие выступления были популярны в Европе в то время; они, казалось, подтверждали стереотипные представления о коренных народах как об анти-современных. Однако Ос-Ке-Нон-Тон, одетый в свои регалии, с гордостью демонстрировал родную культуру мохоков во время этих выступлений. Его записи были отмечены в книге Эдварда Б. Мугка "Повернуть время вспять: история звукозаписи Канады и ее наследие". 

В 1927 году Ос-Ке-Нон-Тон выступал перед 45 000 зрителей в «Голливуд-боул», знаменитом калифорнийском амфитеатре, размещенным прямо под открытым небом. Он славился своей благотворительностью, выходил двух детей и раздаривал кардиганы бездомным в Каббагтауне во время праздников. Помимо прочего, Ос-Ке-Нон-Тон читал лекции на тему истории и культуры первых наций в различных школах Торонто и работал лекарем в Лили Дейл Эссембли, штат Нью-Йорк. В этом духовном центре Ос-Ке-Нон-Тон давал советы страждущим и проводил сеансы исцеления в большом вигваме. Ос-Ке-Нон-Тон умер в 1955 году. 

Много путешествовавший актер и певец, он представлял культуру индейцев людям по всему миру. Его работа в качестве исполнителя, целителя и лектора оказала положительное влияние на искусство, духовность и культуру коренных народов.

 

Перевод: Александр *Два Волка*. При использовании материала ссылка на сайт обязательна.

Дех-ев-мис

Осенью 1743 года  на борту корабля "Уильям и Мэри", где-то в бушующей Атлантике, у Томаса и Джейн Джемисон родился ребенок. Маленькую девочку родители назвали Мэри, и хотя новорожденная тогда еще не знала об этом, вместе с родителям, братьям и сестрам она плыла в Новый Свет и ее колыбелью стали морские волны.

Семья Джемисон высадилась в Филадельфии и вскоре присоединилась к другим шотландско-ирландским иммигрантам на западной границе, месте, которое обещало им дешевую землю и свободу. Томас Джемисон привел свою семью в поселение Марш-Крик возле Саут-Маунтин (недалеко от современного Геттисберга, штат Пенсильвания), построил хижину и начал новую жизнь. Хотя жизнь на западном краю колонии в Пенсильвании была тяжелой, Мэри с любовью вспоминала эти «детские, счастливые дни», наполненные тяжелой работой и любовью к семье, в которой было шестеро детей. Но когда Мэри исполнилось пятнадцать, эти счастливые времена подошли к трагическому концу. Английские колонии и Канаду захлестнула франко-индейская война.  Это была жестокая борьба между двумя европейскими державами,  в которой пострадали колонии и коренные жители обеих сторон. Жители границы пострадали больше всего.

Последний раз семья Джемисон собралась вместе за утренним столом в среду 5 апреля. Позавтракав трое сыновей Томаса ушли в поле, а Мэри с другими маленькими детьми играла недалеко от дома. Внезапно они услышали как громко закричала их мать. Дети испугались и побежали - они увидели мать в руках двух индейцев, которые крепко держали ее. Один мальчишка побежал звать на помощь отца, но отец в это время был захвачен другими индейцами, а его старший брат лежал мертвым на земле. Два других брата бежали в Вирджинию, где жил их дядя, как впоследствии узнала Мэри, а те, кто остался, стали пленниками. 

 

«Группа, которая пленила нас, состояла из шести индейцев и четырех французов, которые незамедлительно приступили к грабежу, и, как я заметила,  взяли то, что посчитали наиболее ценным; это был в основном хлеба, мука и мясо. Взяв столько продовольствия, сколько они могли унести, налетчики, вместе с пленными, с большой поспешностью повернули к лесу, опасаясь преследования. 

В тот день, за нами шел индеец с кнутом, который часто подгонял им детей, чтобы они не отставали. Таким образом, мы шли до темноты, голодные и без капли воды, хотя и не ели с прошлой ночи. Всякий раз, когда маленькие дети плакали прося пить, индейцы заставляли их пить мочу или же терпеть».

 

Ночь застала их в самом сердце глуши, в окружении странных похитителей, в лицах которых отражались все ужасы индейской жизни или индейской смерти. У пленных не было иллюзорной надежды на милосердие, независимо от того, позволят ли им жить или умереть.

 

«Ночью они разбили лагерь в лесу, без огня и без укрытия, где за нами следили с величайшей бдительностью. Чрезвычайно утомленные и очень голодные, мы были вынуждены лежать на земле без ужина и воды, стараясь не думать о еде. Ночью плачущих от жажды детей, также как и днем, заставляли пить мочу. Усталость взяла свое и принесла нам немного сна, позволив немного отдохнуть; и на рассвете  мы снова отправились в путь в том же порядке, в котором шли накануне.

 

С восходом солнца нас остановили, и индейцы дали нам поесть, из тех припасов, что они взяли в доме моего отца. Каждый из нас, будучи очень голодным, был неимоверно доволен этой щедростью индейцев, кроме отца, который был настолько переполнен всем происходящим, настолько измучен тревогой и горем, что безмолвное отчаяние, казалось, поглотило его, и он не мог превалировать над этим, чтобы взбодрить себя с помощью куска пищи. Поев, мы снова двинулись в путь; и до полудня миновали небольшой форт, который, как я слышала, мой отец назвал Форт Канагоджигг  (Canagojigge).

 

Это был единственный раз, когда я слышала, как он говорил, с того времени, когда нас взяли в плен, до того, как мы наконец разошлись на следующую ночь.

 

К вечеру мы прибыли к границе темного и мрачного болота, которое было покрыто маленькими бугорками или какими-то другими вечнозелеными растениями и различными видами кустарников, в которые нас вели; и, пройдя небольшое расстояние, мы остановились, чтобы разбить лагерь на ночь.

 

Здесь нам дали немного хлеба и мяса на ужин; но безотрадность нашей ситуации вместе с неуверенностью, которыми мы были терзаемы, относительно нашей будущей судьбы, почти лишали нас чувства голода и отвратили наш вкус к еде.».

 

«Ночь прошла в мрачных предчувствиях. Мы не могли даже вообразить себе, что нас ожидает в плену. Иногда нам почти удавалось понять подход наших хозяев к нашему убийству и скальпированию; мы почти могли видеть кучи дров, на которых нас должны были сжечь; иногда мы представляли себе свой побег, мы, одинокие и беззащитные в лесу, в окружении диких зверей, готовых нас разорвать. Беспокойные мысли лишали нас сна, и в отчаянной надежде и с болезненным нетерпением мы ожидали утра, которое должно было определить нашу судьбу. 

Как только я закончила ужинать, индеец снял с меня туфли и чулки и надел мне на ноги пару мокасин, моя мама видела это; и, веря, что они пощадят мою жизнь, даже если  убьют других пленников, обратились ко мне, насколько я помню, со следующими словами: «Моя дорогая маленькая Мэри, я боюсь, что настало время, когда мы должны расстаться навсегда. Твоя жизнь, дитя мое, я думаю, будет спасена; но мы, вероятно, падем под ударами индейских томагавков  в этом уединенном месте. О! Как я могу расстаться с тобой, моя дорогая? Что станет с моей милой маленькой Мэри? О! Как я смогу думать о твоем пребывании в плену, без надежды на спасение? О! Смерть вырывает тебя из моих рук во младенчестве, и боль расставания кажется благом по сравнению с жизнью. И я должна была стать окончанием твоих невзгод! Увы, дорогая! Мое сердце кровоточит при мысли о том, что тебя ждет; но если ты оставишь нас, помни, мое дитя, свое имя и имена твоего отца и матери. Будь осторожна и не забывай свой язык. Если у тебя будет возможность уйти от индейцев, не пытайся бежать; ибо если ты сделаешь это, они найдут и убьют тебя. Не забывай, моя маленькая дочь, молитвы, которым я тебя научила, - произноси их часто: будь хорошим ребенком, и Бог благословит тебя! Пусть Бог благословит тебя, дитя мое, позаботится о тебе и сделает счастливой". 

 

Мэри обещала матери, что исполнит ее наказ. В ту ночь Джейн в последний раз обняла и поцеловала свою дочь. 

 

«В это время индейцы сняли туфли и чулки с маленького мальчика, сына женщины, которую взяли с нами, и надели мокасины ему на ноги, как и ранее мне. Я заплакала. Индеец взял маленького мальчика и меня за руку, чтобы вывести нас из общей группы. Я помню, как мать прокричала: «Не плачь, Мэри! Не плачь, дитя мое! Бог благословит тебя! Прощай, прощай!" 

Индейцы отвели нас на некоторое расстояние в кусты или лесок, и там легли с нами, чтобы переночевать. Воспоминания о расставании с моей любящей мамой не давали мне уснуть, а слезы постоянно текли из моих глаз. Несколько раз за ночь маленький мальчик искренне умолял меня убежать с ним и избавиться от индейцев; но, помня совет, который я получила, и зная об опасности, которая ожидает нас в глуши, я сказала ему, что не пойду, и убедила его лежать спокойно до утра.

 

Мое подозрение относительно судьбы моих родителей оказалось слишком правдоподобным; вскоре после того, как я оставила их, они были убиты и оскальпированы, вместе с Робертом, Мэтью, Бетси, женщиной и двумя ее детьми и искалечены самым шокирующим образом. После тяжелого дня мы разбили лагерь в зарослях, где индейцы устроили укрытие из веток, а затем разожгли хороший огонь, чтобы согреть и высушить наши затекшие конечности и мокрую одежду; потому что несколько дней шел дождь. Здесь нас снова покормили, как и раньше. Когда индейцы поели, они взяли из своей ручной клади несколько скальпов и начали готовить их к сбыту или длительному хранению, натягивая их на небольшие обручи, которые они приготовили для этой цели, а затем высушивая и соскребая у костра.

 

Надев скальпы, еще мокрые и окровавленные, на обручи и полностью растянув их, они поднесли их к огню держа до тех пор, пока они не подсохли, а затем с помощью ножей начали соскребать плоть; и таким образом они продолжали работать, попеременно высушивая и скребя их, пока они не стали сухими и чистыми. Сделав это, они аккуратно расчесали волосы, а затем покрасили скальпы и края, не снимая их с обручей, в красный цвет. Скальпы, которые были сняты с моих близких я узнала по цвету волос.  У моей мамы были рыжие волосы; и я могла легко отличить скальпы отца и детей друг от друга. Это зрелище было самым ужасным; все же я был вынуждена терпеть это без роптания. Ночью индейцы дали мне понять, что они не стали бы убивать моих родных, если бы белые не преследовали их".

 

Отряд двигался на запад в сторону форта Дюкен (Питтсбург). Один из похитителей находился все время позади, всячески скрывая следы, которые могли бы указать ополченцам, куда направляются индейцы.  

«Наконец наступило утро, и наши хозяева пришли пораньше и выпустили нас из дома. Они отдали молодого человека и мальчика французам, которые немедленно забрали их. Я не знаю какая судьба их постигла, и что сталось с ними, так как не видела и не слышала о них с тех пор». 

«Теперь я осталась одна в форте, лишенная моих бывших компаньонов и всего того, что было мне близко или дорого, всего, кроме жизни. Но это было незадолго до того, как я в какой-то мере почувствовала облегчение от появления двух приятных на вид скво из племени сенека, которые ненадолго пришли и внимательно осмотрели меня, а затем ушли. После нескольких минут отсутствия они вернулись в сопровождении моих хозяев, которые отдали меня этим скво, чтобы они распоряжались мною так, как им заблагорассудится.

 

Индейцы, у которых меня забрали, были шауни, если я правильно помню, они жили на большом расстоянии вниз по Огайо. Мои бывшие индейские хозяева и две скво в скором времени были готовы покинуть форт и, соответственно, погрузились - шауни в большое каноэ, а две скво и я в маленькое - и пошли вниз по Огайо. Когда мы отправились в путь, индеец на переднем каноэ взял скальпы моих бывших друзей, натянул их на шест, который он положил на плечо, и таким образом держал их, стоя на корме каноэ прямо перед нами, когда мы плыли вниз по реке, в город, где проживали две скво.

 

По пути мы проплывали город шауни, где я увидела несколько голов, рук, ног и другие фрагменты тел белых людей, которые только что были сожжены. Оставшиеся части были подвешены на шест, поддерживаемый колышками, вбитыми в землю, где поджаривались или обугливались. Огонь еще горел; и все это было настолько шокирующим зрелищем, что даже по сей день кровь в моих венах едва  не леденеет, когда я думаю о этих несчастных. Ночью мы прибыли в небольшой индейский город сенека, в устье небольшой реки, которая называлась на языке сенека Ше-нан-джи (She-nan-jee), примерно в восьмидесяти милях по воде от форта, где проживали две скво которым  я теперь принадлежала. Там мы пристали к берегу, а остальные индейцы отправились дальше; это был последний раз, когда я видела их.

 

Добравшись до берега, скво оставили меня в каноэ, а сами пошли к своему вигваму или дому в городе, и вернулись с индейским одеянием, все было новое, очень чистое и приятное. Моя одежда, хоть и была целой и хорошей, когда меня захватили, теперь была разорвана на части, так что я была почти голой. Сначала они раздели меня и бросили все лохмотья в реку; затем тщательно вымыли меня и одели в новое индейское платье, которое только что принесли; а затем привели меня домой и усадили в центр своего вигвама. Прошло всего лишь несколько минут до того, как все скво в городе пришли ко мне. Вскоре я была окружена ими, и они тут же подняли мрачный вой, горько плача и заламывая руки во всех муках скорби по покойному родственнику.

 

Их слезы текли свободно, и все их поведение выражало истинную скорбь. Когда началась церемония, одна из них начала полупением, полусловами произносить слова и продолжала свой напев до окончания церемонии. Остальные же выражали своей наружностью, жестами и голосом чувства своего лидера.

 

«О, наш брат! Увы! Он мертв - он ушел; он никогда не вернется! В одиночестве он умер на поле павших, где  кости его еще не похоронены! О! Кто не оплакивает его печальную судьбу? Не слезы обрушились на него, о, нет! Там не было слез его сестер! Он пал в расцвете сил, когда его рука была больше всего нужна, чтобы оградить нас от опасности! Увы, он ушел и оставил нас в печали, оплакивать его потерю. О, где его дух? Его дух обнажен, и он голоден, он бродит, он жаждет воды и изранен, он стонет желая вернуться! О, беспомощный и несчастный, наш брат ушел! Ни одеяла и еды, чтобы питать и согревать его; ни факела, чтобы зажечь его, ни орудия войны! О, он лишен всех этих вещей! Но мы хорошо помним его поступки! Олень, которого он мог преследуя добыть! Пантера отшатнулась, увидев его силу! Его враги пали у его ног! Он был храбрым и мужественным на войне! Как олень, он был безобидным, его дружба была пылкой, его нрав был нежным, его жалость была велика! О, наш друг, наш собеседник мертв! Наш брат, наш брат! Увы он ушел! Но почему мы скорбим о его потере? В силу неустрашимого воина он оставил нас, чтобы сражаться на стороне вождей! Его боевой клич был пронзительным! Его прицельная винтовка уложила врагов: его томагавк испил их кровь, а его нож снял их скальпы, пока еще был покрыт кровью! И почему мы скорбим? Хотя он пал на поле павших, он пал во славе; и его дух поднялся на землю отцов своих в войне! Почему мы скорбим? С радостью они приняли его, накормили, одели и приветствовали его там! О, друзья, он счастлив; тогда осушите свои слезы! Его дух увидел наше горе и послал нам помощника, которого мы с радостью приветствуем. Дех-ев-мис (Deh-hew-mis) пришла:  давайте с радостью примем ее! Она красива и приятна! Ой! Она наша сестра, и мы с радостью приветствуем ее здесь. На месте нашего брата она стоит в нашем племени. С заботой мы защитим ее от неприятностей; и пусть она будет счастлива, пока ее дух не оставит нас ".

В ходе этой церемонии от траура они перешли к безмятежности - радость сверкала в их лицах, и они, казалось, радовались мне как давно потерянному ребенку. Меня встречали как родную сестру двух скво, упомянутых выше, и меня звали Дех-ев-мис; что означает симпатичная девушка, красивая девушка или приятная, хорошая вещь. Это имя, которым меня с тех пор называли индейцы.

Позже я узнала, что церемония, которую я тогда проходила, была церемонией принятия. Эти две скво потеряли брата  в вашингтонской войне, где-то годом ранее, и  отправились в Форт-Дю-Кен в тот день, когда я прибыла туда, чтобы получить пленника или скальп врага, как возмещение их утраты. У индейцев есть обычай, когда один из их числа убит или взят в плен в бою, давать ближайшему родственнику погибшего скальп врага или пленника, если таковой имелся. По возвращении индейцев из похода, о котором всегда объявляют своеобразными криками, выказыванием радости и демонстрацией какого-то победного трофея, скорбящие выходят вперед и делают свои заявления. Если они получают пленного, они могут либо утолить свою месть, лишив его жизни самым жестоким способом, которым только можно себе представить, либо принять его в семью вместо того, кого они потеряли. Все пленные, взятые в бою и доставленные индейцами в лагерь или город, передаются семьям погибших, пока их число не станет достаточным. И если скорбящие только-только получили новости о потере, то, под воздействием горя, ярости или жажды мщения, или же, если пленник стар, болен, или ничем не выдается, они обычно сохраняли ему жизнь и обращались с ним с добротой. Но если их душевная рана свежа, их потеря настолько велика, что они считают ее непоправимой, или если их пленный или пленные не встречают их одобрения, никакие пытки, пусть даже такие жестокие, не покажутся достаточными, чтобы удовлетворить их. Именно семья, а не национальные жертвы среди индейцев, придала им неизгладимый отпечаток варварства и отождествила их характер с идеей, которая обычно формируется из бесчувственной свирепости и самой варварской жестокости. Мне посчастливилось быт принятой. Во время церемонии меня приняли две скво, чтобы заменить место их брата в семье; и со мной они считались как с настоящей сестрой, словно мы были рождены от одной матери. Во время церемонии моего принятия я сидела неподвижно, почти до смерти испуганная появлением и действиями скво, каждое мгновение ожидая, что  почувствую их месть и приму смерть на месте. Однако, я была несказанно счастлива, когда в конце церемонии компания удалилась, и мои сестры начали использовать все средства для моего утешения и комфорта. Теперь, когда я поселилась в городе и получила жилье, я работала по уходу за детьми и выполняла легкую работу по дому. Время от времени меня отправляли вместе с  охотниками, когда они уходили на небольшое расстояние, чтобы помочь им нести добытую дичь. Моя жизнь была легкой, без особых трудностей, которые пришлось бы терпеть. Но тем не менее воспоминание о моих родителях, моих братьях и сестрах, моем доме и пленении разрушило мое счастье и сделало меня постоянно отшельницей, мрачной и одинокой».

 

Церемония принятия является очень торжественной, требующей обсуждения совета и официального присвоения имени как своего рода крещение, вследствие чего пленнику не разрешается говорить ни на каком другом языке, кроме индейского, и он должен во всем соответствовать индейским привычкам и вкусам. По обычаю ребенок получает детское имя соответствующее его детским особенностям, а когда он достигает зрелости, имя меняется, соответствуя обязанностям и занятиям мужского или женского пола. Первое имя дается родственниками и впоследствии публично объявляется на совете. Второе даруется таким же образом; и оно остается за человеком на протяжении вей жизни, за исключением случаев, когда тот становится сачемом, а иногда, став вождем или воином, принимает другое имя, обозначающее новую должность. У каждого клана тоже есть свои особые имена, поэтому, когда упоминалось имя человека, сразу становилось понятно, к какому клану он принадлежит. Любопытная особенность индейского этикета состоит в том, что крайне невежливо спрашивать имя человека или произносить имя в его присутствии. В социальном кругу и во всех личных беседах описывается личность, о которой говорят, если на него намекают, как на человека, который сидит здесь, или кто живет в этом доме, или носит такое-то одеяние. Женщина, к примеру, может сказать: «Он отец моего ребенка», чтобы не называть имени мужа в его присутствии, что оскорбит его. 

 

Мэри с тех пор никогда не говорила по-английски в  присутствии индейцев,  но когда она была одна, она не забывала об обещании данном ей матери и повторяла молитвы и все слова, которые она могла вспомнить.

 

«Мои сестры не позволяли мне говорить по-английски в слух; но, вспоминая завет моей дорогой матери, всякий раз, когда мне удавалось побыть одной, я повторяла  молитву, катехизис или что-то, чему я научился, чтобы не забыть свой собственный язык, Практикуясь таким образом, я сохраняла английский язык до тех пор, пока не прибыла в Дженеси, где вскоре познакомилась с англичанами, с которыми я почти ежедневно общалась.

 

Мои сестры очень усердно обучали меня своему языку; и к их большому удовлетворению я вскоре могла легко понимать его и свободно говорить на нем. Мне очень повезло попасть в их руки; поскольку они были добрыми, благожелательными женщинами; миролюбивыми и мягкими в своих нравах; умеренные и порядочные в своих привычках, и очень нежный и любящими по отношению ко мне. У меня есть веские причины уважать их, хотя они мертвы уже много лет».

 

Когда Мэри исполнилось четырнадцать лет, ее мать выбрала ей мужа, с которым она поженилась по индейскому обычаю. Он был ленни-ленапе жившим с сенека и его звали Шенинги (Sheningee), и хотя она не была с ним знакома ранее, и, разумеется, не имела к нему привязанности, он оказалась не только любезным и отличным человеком, но и компаньоном, которого она преданно полюбила. У него были все благородные качества индейца, красивого и смелого, великодушного, доброго и очень нежного и ласкового.

Теперь она полностью примирилась с индейской жизнью и тосковала лишь во время отсутствия мужа, когда тот был на войне или на охоте.  Она следила за полем, сушила мясо и обрабатывала шкуры, собирала топливо для зимнего костра, и хотя это кажется белым непроизвольным трудом, она делала это на досуге и на работу уходила не так уж и много времени. Охотники возвращались всегда уставшими, и все что им было нужно- было уже готово, поскольку их жены хорошо знали свой долг и мужу не нужно было говорить о своих желаниях. Работа в полях была чрезвычайно упорядочена, и благодаря тщательному и мудрому распределению труда приносила радость без зависти, возникающей у тех, кто стремится накапливать и превзойти других в успехах и орудиях труда. И до того, как среди них появилась огненная вода, разногласия любого рода были почти неизвестны. Спиртное стало плодотворным источником всех их бед. 

 

«После окончания французской войны нашему племени было нечего делать до начала американской революции. В течение двенадцати или пятнадцати лет, орудия войны не применялись, и не слышно было военных кличей, кроме дней веселья, когда достижения прежних времен демонстрировались в своего рода мимической войне, в которой вожди и воины показывали свое мастерство и свою прежнюю ловкость, устроив засаду, удивив врагов и выполнив множество точных маневров с помощью томагавка и ножа для скальпирования; тем самым сохраняя и объединяя для своих детей теорию индейской войны. В этот период они также настойчиво соблюдали религиозные обряды своих прародителей, следя с самой скрупулезной точностью и большим энтузиазмом жертвоприношениям, в определенные времена, чтобы успокоить гнев Злого Божества; или вызывать сочувствие Великого Доброго Духа, которого они с почтением обожали, как автора, губернатора, сторонника и распорядителя всех благ, в которых они участвовали.

 

Они также практиковались в различных спортивных играх, таких как бег, борьба, прыжки и игра в мяч, с тем, чтобы их тела могли быть более гибкими - или, скорее, чтобы они не становились возбужденными, и что они могли бы иметь возможность сделать правильный выбор вождей для советов нации и лидеров для войны.

 

В то время как мужчины участвовали в своих традиционных представлениях, помимо охоты, их женщины занимались сельским хозяйством, своими семьями и небольшими домашними заботами. Никто не мог жить более счастливо чем индейцы в мирное время, но все это было до того, как среди них появились спиртные напитки. Их жизнь была непрерывным кругом удовольствий. Их желания были немногочисленны, и их легко было удовлетворить; их заботы были связаны только с сегодняшним днем - границы их расчетов для будущего комфорта не распространялись на неисчислимые неопределенности завтрашнего дня. Если мир когда-либо обитал с людьми, это было в прежние времена, во время перерыва в войне, среди тех, кого сейчас называют варварами. Моральный характер индейцев был (если позволите) чист. Их верность была идеальной и стала известной. Они были строго честны; они презирали обман и ложь; и целомудрие содержалось в высоком почитании, и нарушение его считалось кощунством. Они были умеренными в своих желаниях, умеренными в своих страстях, откровенными и благородными в выражении своих чувств по каждому важному предмету.

Таким образом, в мире между собой и белыми соседями, хотя в то время их не было настолько много, наши индейцы жили тихо и мирно дома, до того, как началась революционная война». 

 Всякая надежда для Мэри вернуться в обители белого человека окончательно оставила ее. Никто из ее прежнего окружения не признал бы ее мужа и не счел бы ее брак законным: они не пожелали бы, чтобы кровные узы связывали их с людьми, которых они презирали: ее девочка, рожденная в 1761 году не будет вести себя так же, как те, кто считает ее расу низшей, да и Мэри сама уже утратила навыки, чтобы приспособиться к прежней жизни с белыми людьми. Мэри смотрела на свою маленькую дочурку и думала, что  Шенинги и она, эти двое,  дороже, чем все остальные в этом мире и она не смогла бы смотреть на то, как с отвращением или принебрижением относятся к ним в белом обществе. Но лишь немного времени ей было отведено для счастья, ее дочь вскоре умерла. Снова чувство опустошения охватило ее юный дух, но все вокруг нее старались ее утешить и стали более чем когда-либо привлекательными для ее сердца. После долгого отсутствия Шенинги вернулся. Мэри опять понесла и до наступления весны у них родился сын, которого она назвала в честь своего отца - Томас. Индейцы не возражали против этого имени, и ее любовь к мужу стала идолопоклонством. В ее глазах он казался самым благородным и добрым: она оплакивала его отъезд и жаждала его возвращения, потому что любовь побуждала его относиться к ней с нежностью и добротой, которая является духом истинной любви. Тем летом, когда их ребенок находился в люльке за спиной, Мэри и Шенинги отправились вдоль реки Дженеси на  его родину, находившейся недалеко от долины называемой Сегаунда. Шенинги беспокоился, что с окончанием войны белые потребуют возвращения домой всех пленников, и, возможно, он потеряет свою молодую жену. 

 

Путешествие было долгим и трудным, почти семьсот миль пути, по которому они шли. В разгар зимы Мэри одна добрался до Дженеси.  Шенинги отделился от жены, чтобы заняться охотой и добычей меха. Опять разлука. Охота  была тяжелым трудом для индейца, и хотя он были в восторге от этого, муки расставания с женой и малышом опустились на Шенинги в тот раз темным облаком. Мэри долго ждала его возвращения: она наводила порядок в их маленьком жилище, одела новые шкуры на их ложе и прокоптила оленину так, как любил ее муж. Она каждый вечер разжигала огонь, чтобы Шенинги мог согреться по возвращении, и, засыпая с ребенком на груди, ждала, что муж разбудит их объятиями. Однако, вскоре пришла трагическая весть - Шенинги заболел и умер. Так Мэри стала вдовой. Она долго оплакивала смерть мужа. Ленни-ленапе старались поддержать ее как мог, успокаивая любящими словами. 

Будучи вдовой, Мэри и ее ребенок поселилась в городе  Маленькой Бороды (современный Кайлервилль, Нью-Йорк), крупнейшем поселении сенека. Позже она вышла замуж за сенека по имени Хиакато (Hiakatoo), и в браке у них родилось шестеро детей: Нэнси, Полли, Бетси, Джейн, Джон и Джесси. Второго мужа Мэри так и не смогла полюбить. Хотя Хиакато всегда был добр к ней, он был лидером, отважным воином - человеком войны. 

Во время американской войны за независимость сенека были в союзе с англичанами, надеясь, что победа британцев позволит им изгнать с их земли вторгающихся на нее колонистов. Мэри как и другие сенека в городе оказывали поддержку Джозефу Бранту, мохоку, и другим лидерам ирокезов, которые боролись с мятежными колонистами.

 В 1779 году Джордж Вашингтон послал армию из пяти тысяч солдат, чтобы уничтожить сенека. Их главной целью был город Маленькой Бороды.

 

Сенека надеялся остановить захватчиков с помощью хорошо устроенной засады, но, несмотря на потери, американцы достигли долины Дженеси и начали сжигать поля и дома тамошних жителей. Когда они приблизились к городу Маленькой Бороды, сенека ушли в лес. Мэри приняла решение отправиться в заброшенную деревню Гадахо, к югу от Маленькой Бороды. Там она и ее дети нашли приют вместе с двумя сбежавшими рабами.

 

«В то время трое детей сопровождали меня пешими, один ехал на лошади, и еще одного я несла за спиной.

 

В тот год урожай кукурузы был очень хорош. Мы уже убрали часть урожая и заложили храниться на зиму.

 

Через день или два после столкновения у озера Конниссиус на реку Дженеси прибыл во главе армии Салливан, и его солдаты дотла уничтожили все съестное, на что только смогли наложить руки. Наш урожай они частью сожгли, частью побросали в реку. Они сожгли наши дома, убили скот и лошадей, уничтожили фруктовые деревья - после них осталась лишь голая земля. Индейцы, впрочем, скрылись, их так и не схватили.

 

Армия несколько раз переправлялась с одного берега на другой, завершая свою разрушительную работу, после чего маршем двинулась на восток. Наши индейцы видели, как они уходили, однако заподозрили, что Салливан собирался внезапно вернуться и захватить нас врасплох. Поэтому было решено: основная часть племени останется и продолжит охотиться неподалеку от нашего укрытия. Пусть Салливан уберется подальше, чтобы не смог застигнуть нас и напасть!

 

Все с этим согласились, и мы продолжали охотиться, пока индейцы не сочли, что мы можем безбоязненно вернуться на свои земли. Так мы и поступили. Представьте чувство, охватившее нас, когда оказалось, что нигде невозможно отыскать ни кусочка съестного! Ни горстки еды, чтобы хоть одному ребенку на день отсрочить голодную смерть!

 

К тому времени уже наступили холода, начались осенние непогоды. А у нас – ни крова над головой, ни пропитания, и я решила без промедления забрать детей и попытаться выжить в одиночку».

 

На берегу Дженеси Мэри вернулась к образу жизни сенека. Хиокато нашел ее там, и они вновь зажили вместе. 

После войны сенека, как союзники побежденных англичан, были вынуждены уступить свои земли победоносным Соединенным Штатам. В 1797 году они продал большую часть своей земли в городе Бороды евро-американским поселенцам. В то время, во время переговоров с Holland Land Company, состоявшимся в Дженеси, Мэри выступала в качестве переговорщика от племени сенека, и помогла выиграть более выгодные условия передачи прав на землю по Договору Большого Дерева (1797). Переговоры были долгими и трудными, и заключенный договор порадовал немногих из присутствовавших. В обмен на двенадцать резерваций и выплаты, большая часть родины сенека была передана для продажи поселенцам.

 

Одна из этих резерваций, Гардо, включала в себя почти 18 тыс. акров, в том числе и  земли, где жила Мэри и ее семья.

 

«Вскоре после окончания войны за независимость мой индейский брат Кау-джизес-тау-гэ-ау (Kau-jises-tau-ge-au), что в переводе означает «Черные Угли», предложил мне свободу и сказал, что если это будет мой выбор, я могу пойти к моим друзьям.

 

Мой сын Томас был обеспокоен этим; и предложил пойти со мной и помочь мне в пути, заботясь о младших детях и обеспечивая нас едой. Но вожди нашего племени, видя по его внешности, действиям и нескольким воинственным подвигам, что Томас станет великим воином или хорошим советником, отказались отпускать его.

Уйти и оставить его было сверх моих сил; ибо он был добр ко мне и был тем, от кого я сильно зависела. Вожди, отказывающиеся отпустить его, были одной из причин моего решения остаться; но другой, более веской причиной, стала моя большая индейская семья, которую я должна была взять с собой; и осознание того, что если мне повезет найти  родственников, они будут презирать моих детей, если и не меня, и будут относиться к нам как к врагам или, по крайней мере, с такой степенью холодного безразличия, которое, как я думала, я не смогла бы вынести.

 

Соответственно, после того, как я должным образом обдумал этот вопрос, я сказал своему брату, что я решил остаться и провести остаток своих дней с моими индейскими друзьями и жить со своей семьей, как я делала это до сих пор. Он был очень довольным моим решением и сообщил мне, что, поскольку это был мой выбор, у меня должен быть участок земли, который я могла бы назвать своим собственным, где я могла бы обрести покой и оставить что-то после себя моим детям" .

 

Мэри часто описывала чистоту жизни индейцев, нередко упоминала что к ней всегда относились с уважением и едва знала случаи неверности или безнравственности. Но все стало меняться, когда они познали вкус спиртного. Хиокато погряз во всех тяжких, но это было ничто по сравнению с тем безрассудством, которое Мэри вынуждена была терпеть от своих сыновей. Ее старший сын Томас был убит Джоном, сыном Хиокато, в 1811 году, который  убил своего родного брата Джесси и сам пал от рук двух мужчин из резервации Сквоки-Хилл в 1817 году.  В течение того же периода жители района несколько раз пытались лишить Мэри ее земель.

 

Большинство соседей, однако, уважали женщину-сенека, которую они называли «Белая Старушка Дженеси». Они частенько угощали ее пироженным и чаем. Некоторые местные жители даже убедили врача и писателя поговорить с ней. Беседа состоялась в ноябре 1823 года в таверне Уэйли. В следующем году была опубликована небольшая книга под названием «Жизнь и времена миссис Мэри Джемисон», которая навсегда сохранила ее историю. 

Акр за акром индейцы продавали свои земли в долине Дженеси и перебирались в резервацию Баффало-Крик. В 1831 году Мэри также продала свой участок и переехала в резервацию. Однажды утром она послала человека, чтобы сказать миссионерам, что желает их видеть. Девяностолетняя старушка буквально иссохла, ее лицо было едва больше, чем у младенца, и оно было полностью покрыто мелкими морщинами, зуб не было совсем, а рот так впал, что ее нос и подбородок почти соприкасались, ее волосы были даже не серебристые, а белоснежные, кроме маленьких локонов возле каждого уха, которые все еще хранили в себе цвет волос ее детства. К тому времени она уже не помнила тех молитв, которым научила ее мать, хотя и восстановила свое знание английского.  «О, - сказала она, когда дамы вошли:« Я забыла, как молиться; моя мама научила меня и сказала, чтобы я никогда не забывала их, хотя я больше ничего не помню », а затем она воскликнула:« О, Боже! помилуй меня ». Это выражение она услышала в старости, а теперь произнесла это всей полнотой своего сердца. Свет пронесся сквозь тьму и суеверия язычества, и эта искра зажглась у костра этого маленького  домика, упала на ее сердце из уст матери и теперь оживилась при воспоминании о материнской любви и ее  благословении. Минуло почти восемьдесят  лет с тех пор, как она видела лицо своей матери, когда та изливала свою душу в муках, склоняясь над ней в безмолвных глубинах глуши... почти восемьдесят  лет с тех пор, как она слушала «Отца нашего, творящего на небесах», из христианских уст и теперь тихий тихий голос, который так долго молчал, произнес это вслух и поразил ее, словно зов ангел. Она пыталась забыть его, и в течение многих дней после того, как он проснулся в ее груди, она не обращала на него внимания, но он не давал ей покоя. С тех пор ни один земной голос не напомнил ей, что ее сердце греховно и его нужно «омыть кровью агнца, который забирает грехи мира», чтобы быть чистым. Семя, которое было посеяно в нем, когда она была маленьким ребенком, только что взошло; снег долгих зим не охладил его, плесень почти столетия не испортила его, а тяжелая рука сотен бедствий оставила его целым и невредимым. Семя не было подвержено разврату, поэтому оно не было уничтожено. Маленький росток был еще жив, и доказал, что он пророс не напрасно.

Пожилая женщина сидела на подушке в постели в окружении своих детей, внуков и правнуков и поднимала свои увядшие руки и впалые глаза в небеса, еще раз повторив: «Отче наш, творящий на небесах», пока новый свет словно ореол, покрывал ее лицо, слезы текли по щекам, и в темных глазах каждого слушателя блестели слезы сочувствия о ее вновь обретенном счастье. Когда ее спросили, сожалеет ли она о том, что не согласилась когда-то на обмен, она  ответила: «Нет. Я люблю индейцев; я люблю их больше, чем белых людей. Потому что они были добры ко мне и щедро даровали мне молодость и старость, и мои дети унаследуют изобилие от использования земель, стад и садов ".

19 сентября 1933 года, спустя несколько дней после того, как новый свет озарил ее дух, Мэри умерла. Она приняла веру, которая не делает различий между теми, кто приходит в первый или одиннадцатый час, и теми, кто присутствовал при разложении ее души и тела, не сомневаясь, что Иисус прошептал ей то же утешение, которое пало на сердце вора на Кресте: «В этот день ты будешь со мною в раю».

Сорок один год спустя Белая Старушка Дженеси вернулась в свою долину. Резервация Баффало-Крик была продан, а старое захоронение оказалось под угрозой разрушения. Ее внуки перезахоронили кости своей бабушки в поместье Глен Айрис. В марте 1874 года останки Мэри были извлечены из ее могилы, помещены в новый гроб из грецкого ореха и доставлены в Дженеси на поезде. После церемонии, проведенной в древнем Доме Совета, в котором смешались пути сенека и христианство, Мэри была похоронена на утесе над Средним водопадом. Посетители парка Лечуорт все еще могут посетить Белую Старушку Дженеси. Гранитный памятник, установленный мистером Уильямом Прайором Лечуортом вскоре после перезахоронения, отмечает ее могилу. (Оригинальный камень из Баффало-Крик все еще можно найти в музее парка). На вершине памятника находится знаменитая статуя Мэри Джемисон, которую мистер Лечуорт посвятил ее памяти в 1910 году. На нем мы можем видеть Дех-ев-мис с Томасом на спине; идущую из Огайо в долину Дженеси; незабываемое путешествие в удивительной жизни замечательной женщины, которая ходила в двух мирах.

 

Перевод: Александр *Два Волка*. При использовании материала ссылка на сайт обязательна.