Шерман Алекси.

Шерман Алекси

"Мое повествование не ограничивается индейцами Спокана... писать о них - настоящий вызов. Они сильные люди и это сильное место. У меня есть неиссякаемый запас историй и тем. Предположить, что рассказы иссякли или что я должен интересоваться чем-то еще, - просто-напросто бессмысленно".

 

 

Шерман Джозеф Алекси-младший (Sherman Joseph Alexie, Jr) родился 7 октября 1966 года в госпитале «Сейкред Харт», Спокан, Вашингтон. Отец, Шерман Джозеф Алекси, – из народа кер-д’ален, а в жилах матери, Лилиан Агнес Кокс, текла кровь колвилл, чокто, спокан и европейцев. Один из пра-прадедов Шермана по происхождению был русским. Мальчик родился с гидроцефалией – состоянием, возникающим при наличии аномально большого количества мозговой жидкости в полости черепа. В шесть месяцев ему сделали операцию с риском для жизни или возникновения умственных отклонений в случае выживаемости. К счастью, она прошла успешно и не повлекла никаких побочных эффектов. Детство Алекси прошло в резервации Спокан в Уэллпинит, расположенной западнее Спокана. Семья Шермана была очень бедна. Отец мальчика был алкоголиком и время от времени уходил из дома на несколько дней. 

 

«Я хотел бы, чтобы у меня был трезвый вариант моего отца. Хотел бы, чтобы у меня был тот, кто полностью развил свои таланты. Я имею в виду, что его жизнь была похожа на мою. Он пошел в католическую среднюю школу – вероятно, он был единственным из своего поколения, с целью поступившим в католическую школу. И он был прекрасным спортсменом и учеником, был чемпионом по джиттербагу Кёр-д’Ален, Айдахо, в 1958 году. И еще он играл на пианино. Мой отец был настолько успешным, что в моем первом книжном туре в 1993 году его бывшие одноклассники, которые ничего не слышали о нем со времён школы, посещали мои чтения по всей стране, думая, что идут на него... Опять же имя... Я виделся со спортивными директорами крупных университетов, с профессорами философии, вы знаете, они действительно талантливые и состоявшиеся люди, его одноклассники. Они расспрашивали меня о нём и рассказывали все эти потрясающие истории... Я обедал как-то с профессором философии, и он рассказал, как всю нашу школу постигла эпидемия гриппа и из игроков в команде остались лишь он с отцом, и отец победил всех... А когда меня спрашивали, как у него дела, я отвечал: «ну, он перебивается случайными заработками, резервационный синий воротничок-алкаш». И я видел грусть в их глазах, дескать «ну ничего себе», поскольку отец не стал тем, кем хотел стать». 

 

 Лилиан, чтобы прокормить шестерых детей, работала на нескольких работах, в том числе клерком торгового поста Уэллпинит. В резервационной школе Алекси приходилось несладко и ему часто случалось драться. Одноклассники насмехались над непропорционально огромной головой Шермана на дистрофичном теле и называли его «Глобусом». До семи лет мальчик страдал от эпилептических припадков и энуреза и должен был принимать мощные медикаменты вроде фенобарбитала, чтобы контролировать своё состояние. Поэтому он держался в стороне от сверстников и проводил большую часть времени за книгами, которые приносил в дом отец, пристрастивший к чтению сына. В одном из ранних эссе «Супермен и я» Шерман писал:

 

 «Я отказался терпеть неудачи. Я был умён. Я был дерзок. Я был везуч. Я читал книги до поздней ночи, до тех пор, пока ещё мог держать глаза открытыми. Я читал книги на перемене, во время обеда и в те несколько минут, остававшиеся после домашних дел. Я читал книги в машине, когда ехал с семьей на пау-вау или баскетбольные игры. В торговых центрах я бежал к книжным магазинам и читал обрывки всех книг, каких только мог. Я читал книги, которые мой отец приносил домой из ломбардов и комиссионок. Я читал книги, которые я брал в библиотеке. Я читал обратные стороны коробок из-под каши. Я читал газеты. Я читал бюллетени, напечатанные на стенах школы, больниц, офисов племени, почты. Я читал рекламный мусор. Я читал справочные руководства. Я читал журналы. Я читал все, что имело слова и абзацы. Я читал с равной степенью удовольствия и отчаяния. Я любил эти книги, но я также знал, что любовь имеет только одну цель. Я пытался спасти мою жизнь».

 

 Чтобы продолжить своё обучение, Алекси Шерман оставил резервацию и поступил в среднюю школу города Рердан, Вашингтон.

 

 «Я сбежал в первый раз, когда мне было три года. Мама сказала, что я родился с чемоданом в руках. В три года я собрал комиксы, взял дополнительную пару очков, пару сэндвичей и убежал. Я дошёл до конца дороги, прежде чем они пришли и забрали меня».

 

 Школа в общине немецких иммигрантов, где Алекси был единственным индейцем, находилась в 22 милях от резервации. Там мальчик преуспел в учёбе, стал звёздным игроком в баскетбольной команде Reardan High School Indians, был избран президентом класса и принимал участие в диспутах. За успехи в учёбе в 1985 году Алекси Шерман был удостоен стипендии в римско-католическим университете Гонзага в Спокане. Изначально он стал посещать медицинские курсы, чтобы стать доктором, но регулярно терял сознание на уроках анатомии. Оставив медицину, Шерман переключился на юриспруденцию, но понял, что это тоже не его. Он чувствовал, что учёба довлеет над ним и из-за постоянного стресса начал много пить.

 Распрощавшись с юридической наукой, Алекси Шерман сумел найти утешение в уроках литературы. В 1987 году юноша выбыл из Гонзага и поступил в Университет Вашингтона, где обучался на творческом курсе письма у Алекса Ку, известного писателя. Ку познакомил Шермана с индейской литературой, дав ему почитать антологию под названием «Песни этой Земли на спине Черепахи» Джозефа Бручака. 

 

 «Моя жизнь резко изменилась с момента прочтения книги «Снежный день»  Эзры Джека Китса. Я жил в резервации, и мне было 4 или 5 лет. Это была первая книга, в которой героем был смуглый персонаж. Этот образ города, усыпанного снегом, по которому бродит чёрный ребёнок. И книга говорила со мной. Вы знаете, лишь несколько книг говорили со мной на протяжении всей моей жизни... Но в данном случае я признавал другого человека в мире, таком же вымышленном, как и он сам, но это был ещё один человек в мире, похожий на меня. Этот чёрный городской ребёнок был мне не знаком – я не знал ни одного чёрного ребёнка, живущего в городе, но я потянулся к нему, чтобы соединиться с ним сердцем, через все эти вымышленные и реальные барьеры и границы. И именно поэтому я здесь. Эта книга сделала меня писателем. Я могу назвать и другие книги, которые на протяжении всей моей жизни делали меня тем, кто я есть. Я соткан из историй, изменивших мою жизнь». 

 

 С алкоголем Алекси завязал в 23 года и с тех пор больше никогда не употреблял спиртного. Изучение поэзии под руководством Ку и произведения индейских авторов вдохновили молодого человека начать писать самому. В 1990 году работа Алекси была опубликована в журнале «Hanging Loose». Он выбрал этот журнал потому, что тот был основан в 1966 году -- году его рождения. В 1992 году вышел его первый сборник стихов под названием «Занятия публичными танцами: рассказы и стихи», разошедшийся тиражом в 10 000 экземпляров. Сборник состоял из пяти коротких рассказов и 40 стихотворений. Критик Джеймс Кинкейд назвал Шермана Алекси «одним из ведущих голосов современной лирической поэзии». В том же году вышел еще один сборник «Я собирался украсть лошадей». Его работы затрагивали общие проблемы, с которыми сталкиваются индейцы, живущие в резервациях: бедность, расизм, алкоголизм и т.д. Его произведения вызывают печаль и возмущение, оставляя читателя с чувством уважения и сострадания к персонажам, которые, казалось бы, находятся в безнадёжных ситуациях. Свои серьёзные размышления об этом он подает с юмором и в непринужденной манере, относя все это к «публичному танцу», одному из танцев пау-вау. Старые традиционные танцы могут быть церемониальными и приватными среди членов племени, а публичный танец был создан индейцами-ветеранами Второй мировой войны как форма общественного развлечения. Алекси сравнивает психический, эмоциональный и духовный выход, который он находит в своих произведениях, с ярким самовыражением танцоров. 

  В 1993 году выходят еще два его сборника стихов «Старые рубахи и новые шкуры» и «Первый индеец на Луне». Говоря о «Занятиях публичными танцами» и «Первом индейце на Луне», Андреа-Бесс Бакстер отметила в «Западной литературе», что эти произведения разоблачают «мошеннические иллюзии, которые сегодня в Америке соблазняют всех нас». Лесли Уллман писала, что Алекси «сплетает причудливый орнамент из юмора, смирения, гордости и метафизического пробуждения из подавляющей действительности... жизни в хибарках, алкогольных мечт, невезения, гротескных катастроф и саморазрушительной отваги его героев» … Первые пробы в прозе также вышли в 1993 году под названием «Одинокий рейнджер и Тонто Кулачный Бой в раю». Это были 22 взаимосвязанных коротких рассказа с повторяющимися персонажами. Книга была удостоена премии Хемингуэя как «лучшая первая художественная книга». В 1994 году выходит еще один сборник стихов «Семь утренних песен для кедровой флейты, на которой мне еще предстоит научиться играть». В 1995 году Шерман Алекси получил степень бакалавра университета Вашингтон. В этом же году вышел в свет его первый роман «Блюз резервации», в котором автор вновь описывает персонажей книги «Одинокий рейнджер и Тонто Кулачный Бой в раю»: Томаса Разводящего Огонь, Виктора Джозефа и Джуниора Полаткина, выросших вместе в резервации Спокан. В романе они уже взрослые люди, а некоторые из них играют в рок-н-ролльной группе. За этот роман он был удостоен награды от Американской книжной премии фонда «До Колумба». Верлин Клинкенберг из «Лос-Анджелес Таймс» написала в 1995 году относительно «Блюза резервации»: «вы чувствуете, как Алекси намеренно разделяет и удерживает внимание как индейцев, так и белых». Клинкенберг говорит, что Алекси «готов рискнуть дидактикой, объясняя мелочи Спокана и более широко – опыт коренных американцев своим читателям». В 1996 году книга была удостоена Американской книжной премии. Следующий роман, вышедший в 1996 году, назывался «Индеец-убийца». В основу сюжета легла история о серийном убийце Джоне Смите. Посредством романа автор осветил социальные проблемы, такие, например, как расовая нетерпимость. Индеец кер- д’ален, воспитанный белыми родителями и отчаянно желающий вернуться к своему наследию, убивает и скальпирует белых жителей Сиэтла, что, в свою очередь, порождает насилие и ненависть среди горожан. Белые начинают нападать на индейцев, а индейцы – на белых. В 1996 году Алекси Шерман был назван одним из лучших молодых американских романистов. В 1996 году выходит очередные сборники стихов Алекси «Вода, текущая домой» и «Лето Черной Вдовы». 

  В 1997 году Шерман Алекси начал сотрудничать с кинорежиссером Крисом Эйри шайеном-арапахо по происхождению. Из небольшого рассказа «Феникс, что в Аризоне» из книги «Одинокий рейнджер и Тонто Кулачный Бой в раю» они создали сценарий для «первого фильма, снятого индейцами для индейцев» – «Дымовые сигналы», представленного на кинофестивале «Сандэнс» в 1998 году. Получивший несколько наград и благосклонно встреченный критикой, фильм стал новой вехой в современном американском кинематографе. В нем рассказывается о том, как двое молодых индейцев, Виктор Джозеф (Адам Бич) и Томас Разводящий Огонь (Эван Адамс) покинули резервацию, чтобы забрать прах умершего отца Виктора (Гэри Фармер). В тесно переплетающейся комедии и трагедии поднимаются проблемы отцов и детей, дружбы, поиска себя, взросления – и всё это на фоне безысходного положения коренных американцев, отчаяния, с которым им приходится жить на своей земле, гнетущей обстановки бедности и безработицы, порождающей пьянство и деградацию. 

 В 1998 году издан очередной сборник стихов «Человек, любящий лосось». После успеха «Дымовых сигналов» Алекси был очарован огромными культурными возможностями кино и начал пробивать себе дорогу в Голливуд. Но там мало кого интересовала тема коренных американцев. И тогда он решил снимать фильмы сам, беря уроки съемки в 911 Медиа Артс в Сиэтле. В 2000 году выходит еще один сборник стихов Шермана Алекси «Песнь одной трости» и сборник коротких рассказов «Самый крутой индеец на свете». В 2002 году Шерман Алекси пишет сценарий и становится режиссером фильма «Занятия публичными танцами». Фильм повествует о двух друзьях детства из резервации Спокан: Сеймуре Полаткине (Эвен Адамс) и Аристотеле Джозефе (Джин Тагабан). Затем их пути расходятся: Сеймур покидает резервацию и уезжает жить в Сиэтл, где становится успешным поэтом; и лишь самоубийство Аристотеля вынуждает его вернуться в резервацию, чтобы проводить друга в последний путь и вновь воссоединиться со своими друзьями детства и юности. Фильм исследует ряд вопросов, которые встают перед современными индейцами: культурная ассимиляция, процветание стереотипов, алкоголизм и наркотики. Многие диалоги в фильме основаны на реальных событиях, происходивших в жизни актеров. Музыку для фильма написал Брент Майкл Дэвидс из стокбриджских мохикан. Вся команда для съёмки фильма состояла практически из одних женщин. 

 Затем Шерман Алекси написал сценарий для документального короткометражного фильма «49?» (2003), повествующего о городе Сиэтле и происхождении у индейцев 49. В этом же году был опубликован рассказ «И залог твой я выкуплю», который был выбран членом жюри Энн Патчетт как её любимый рассказ для премии О.Генри. В 2004 году в свет вышел сборник коротких рассказов под названием «Десять маленьких индейцев». Девять маленьких рассказов повествуют о городских индейцах Сиэтла. Шерман Алекси вновь поднимает в них проблему стереотипов, существующих в отношении индейцев. В 2005 году он стал одним из основателей Longhouse Media – некоммерческой организации, приобщающей индейскую молодежь к кинематографу. Алекси уже давно поддерживает ряд молодёжных программ. 

 В 2007 году Шерман Алекси написал полуавтобиографический роман «Подлинный дневник индейца на полставки», где рассказывает о 13-летнем одаренном индейце Арнольде Спирите, называющим себя «индейцем на полставки», мечтающем стать художником и живущем в резервации Спокан в абсолютной нищете, в семье алкоголиков, и противостоящем детскому насилию, смерти близких родственников и друзей, расизму и голоду. Он болен гидроцефалией и подвергается нападкам со стороны сверстников. Бросив вызов всем предрассудкам, он поступает учиться в школу для белых и в результате оказывается между двух миров: белые не признают мальчика, а жители резервации считают, что тот предал свои корни. И каждый день для молодого очкарика превращается в борьбу с проблемами общества. В книжном обозрении Нью-Йорк Таймс Брюс Бэркотт написал: «Говоря голосом четырнадцатилетнего подростка, Алекси сводит все к действию и эмоции, делая повествование похожим на рассказ вашего умного и забавного лучшего друга о его дне, пока вы вместе ждете автобус». В 2014 году эта книга была удостоена Национальной книжной премии. 

  В 2007 году выходит еще одна книга Шермана Алекси под названием «Полёт», повествующая о нелегкой судьбе 15-летнего полукровки Зитса. Роман сосредоточен на событиях прошлого Зитса. Будучи приёмным ребенком, он проходит через многие трудности, осознавая, что значит быть героем, злодеем и жертвой, и в конце концов сам становится на путь насилия. В «Изгнанниках» 2008 года мы узнаём об одной ночи из жизни молодых индейцев, живущих на окраине Лос-Анджелеса в 50-е годы. Шерман Алекси выступил в качестве презентатора. В 2009 году был опубликован ещё один сборник стихов талантливого поэта «Лицо», который включает в себя произведения, написанные автором в стиле сестина и вилланелла. Как охарактеризовал их Стивен Росс, «беззаботные без легковесности, разговорные без клише и серьезные без нравоучительности». В 2009 году Алекси снялся в короткометражном фильме «Соникс-гэйт: реквием по команде». В фильме Шерман Алекси даёт интервью о профессиональной баскетбольной франшизе Сиэтла, бывшей членом Национальной баскетбольной ассоциации, как её бывший поклонник. В 2010 году выходит очередной сборник стихов и коротких рассказов под названием «Военные танцы», удостоенный в 2010 году премии Фолкнера. В 2013 году в свет вышел новый сборник рассказов Шермана Алекси «Богохульство: новые и избранные рассказы». Еще одним из примечательных рассказов Шермана Алекси является «Потому что мой отец всегда говорил: я — единственный индеец, который видел своими глазами, как Джимми Хендрикс играл в Вудстоке «Звёздно-полосатый флаг». В 2010 году Шерман Алекси получил награду за прижизненные достижения Круга коренных писателей. 

  В 2012 году в средней школе Меридиан, Айдахо, из дополнительной школьной литературы была удалена книга «Подлинный дневник индейца на полставки». То же произошло и в одном из округов Техаса. В Аризоне из списка школьной программы были вычеркнуты все книги Шермана Алекси. 

 

 «Что ж, давайте проясним одну вещь: мексиканская иммиграция – это оксюморон. Мексиканцы коренные. Как ни странно, я доволен тем, что расисты Аризоны официально объявили о запрете моих книг наряду с Урреа, Бака и Кастильо и анти-иммиграционному закону, который также анти-индейский. Как ни странно, я рад, что аризонцы официально объявили о своём страхе перед образованностью низших слоев общества. Вы дали нескольким смуглым детям книги о смуглолицем народе – и что произошло? Эти смуглые дети изменили мир. В попытке уничтожить наши книги Аризона, на самом деле дала им огромную силу. Аризона сделала из наших книг священные документы».  

 

В 2013 в свет вышел еще один его сборник стихов и небольших рассказов под названием «То, что я украл, то, что я заработал», отмеченный наградой Национальной книжной академии. В 2016 году Шерман Алекси издал книгу для детей под названием «Громовой Мальчик-младший».

 

 «Замысел книги в том, что вы не должны быть похожи на членов вашей семьи, чтобы быть частью вашей семьи; вы, на самом деле, можете расширить границы вашей семьи. Как один человек, как один член семьи, вы можете сделать ваш союз больше с вашими амбициями и вашими идеями о себе».

 

 Шерман Алекси женат на Дайане Томхэв (хидатса/хо-чанк/потаватоми). С 1994 года вместе с двумя своими сыновьями они живут в Сиэтле.

 

«Твоё прошлое – скелет, идущий на один шаг позади тебя, твоё будущее – скелет, идущий на один шаг впереди. Возможно, ты не носишь часов, но у твоих скелетов часы есть, и они всегда знают точное время. Твои скелеты сотканы из грёз, воспоминаний и голосов. Они могут загнать тебя в ловушку, а там уже невозможно понять, было ли это лишь лёгкое прикосновение, или ты стал одним из них. Но они не всегда злодеи, только ты решаешь, какими им быть. 

 Всё, что от тебя требуется – не останавливайся, иди вперёд, в ногу со своими скелетами. … И не носи часов. Чёрт возьми, индейцы никогда не носили часов, потому что скелеты напоминают им время. И оно каждый раз настоящее. Это и есть индейское время. Прошлое, будущее – всё завёрнуто в сплошное «сейчас»…»

 

Перевод: Александр Caksi *Два Волка*. При использовании материала ссылка на сайт обязательна.

 

                                           СУПЕРМЕН И Я

                               «Лос-Анжелес Таймс», 19 апреля, 1998

 

 Следующее эссе появилось как часть серии «Удовольствие от чтения и письма». Это эссе также было напечатано в «Самых Удивительных Книгах»: «Писатели, получающие удовольствие от чтения». 

 Я учился читать по книге комиксов «Супермен». Достаточно простая, на мой взгляд. Я не могу вспомнить, какой конкретно комикс о Супермене я читал, так же, как я не могу вспомнить, с каким злодеем он сражался в том издании. Я не могу вспомнить сюжет, или средства, на которые я приобретал комиксы. Что я могу вспомнить, это следующее: мне три года, индейский мальчик из Спокана, живущий со своей семьей в индейской резервации в Спокане на востоке штата Вашингтон. Мы были бедны по всем меркам, но одному из моих родителей обычно удавалось найти какую-нибудь минимально оплачиваемую работу или что-то подобное, которая выводила нас в средний класс по меркам резервации. У меня был брат и три сестры. Мы жили на смесь нерегулярных пэйчеков, надежду, страх и правительственное пособие. 

 Мой отец, который был одним из нескольких индейцев, которые ходили в католическую церковь с какой-то целью, был жадным читателем вестернов, шпионских детективов, историй убийств, гангстерских романов, биографий баскетбольных игроков и всего прочего, что он только мог найти. Он брал книги под залог в магазине «Dutch», «Goodwill», Армии Спасения и «Value Village». Когда у него были лишние деньги, он покупал новые романы в супермаркетах, любых попавшихся магазинах и сувенирных лавках при ветеранских госпиталях.  Наш дом был полон книг. Они громоздились безумными стопками в ванной, спальнях и гостиной. В припадке ничем не занятой творческой энергии, мой отец соорудил стойку книжных полок и вскоре заполнил их случайным набором книг об убийцах Кеннеди, Уотергейте, войне во Вьетнаме и полной 23-х книжной серией вестернов Апачи. Мой отец любил книги, и, поскольку, я любил моего отца с болезненным рвением, я также решил любить книги.

 Я помню, что стал подбирать отцовские книги, прежде чем выучился читать. Слова были в основном иностранные, но я до сих пор отчетливо помню момент, когда я впервые с внезапной ясностью понял, в чем смысл абзаца. В моем словаре не было слова «абзац», но я осознавал, что абзац был оградой, на которой держались слова. Слова внутри абзаца трудились вместе ради общей цели. У них была некоторая особая причина, чтобы быть внутри такой же ограды. Это знание восхитило меня. Я начал думать обо всем в рамках абзацев. Наша резервация была маленьким абзацем внутри Соединенных Штатов. Дом моей семьи был абзацем, отличным от абзаца Ле Брет на севере, Фордов – на юге и школы племени на западе. Внутри нашего дома, каждый член семьи существовал в отдельном абзаце, однако имел гены и общий опыт, которые связывали нас. Теперь, размышляя логически, я вижу мою изменившуюся семью, как эссе из семи абзацев: мать, отец, старший брат, покойная сестра, мои младшие сестры-близнецы и наш приемный маленький брат. 

 В то самое время, когда я видел мир в абзацах, мне попались комиксы о Супермене. Каждая секция, заполненная картинкой, диалогом и рассказом была трехмерным абзацем. В одном блоке Супермен вышибает дверь. Его костюм красный, голубой и желтый. Коричневая дверь разлетается на множество частей. Я смотрю на рассказ внутри картинки. Я не могу читать слова, но я предполагаю, что она рассказывает мне, что «Супермен выламывает дверь». Вслух, я притворяюсь, что читаю слова, и говорю: «Супермен выламывает дверь». Слова, диалог, также вылетают изо рта Супермена. Поскольку он выламывает дверь, я предполагаю, что он говорит: «Я выламываю дверь». Я снова притворяюсь, что читаю слова и громко произношу: «Я выламываю дверь». Так я научился читать. 

Это могла бы быть интересная история сама по себе. Индейский мальчик сам учится читать в раннем возрасте и быстро достигает успехов. Он читает «Гроздья гнева» в детском саду, когда другие дети еще мучаются с «Диком и Джейн». Если бы он имел что-то, но индейский мальчик живет в резервации, он мог бы зваться одаренным. Но он все еще индейский мальчик, который живет в резервации, и просто чудак. Он вырастает в мужчину, который часто говорит о своем детстве в третьем лице, как если бы оно отзывалось тупой болью и заставляло его озвучивать свои таланты более скромно. 

 Умный индеец – это опасный человек, которого боятся и над которым смеются индейцы и неиндейцы. Я дрался с моими одноклассниками каждый день. Они хотели, чтобы я вел себя тихо, когда учитель-неиндеец просил ответа, добровольца или помощи. Мы были индейскими детьми, от которых ожидалось, что они будут глупыми. Большинство выросло с этими ожиданиями в классе, но они разрушили себя ими и изнутри. Они не могли справиться с обычным чтением в классе, но могли вспомнить, как петь несколько дюжин песен Пау-Вау. Они отвечали односложно на виду у своих учителей-неиндейцев, но могли рассказывать замысловатые истории и шутки за обеденным столом. Они послушно кивали головами, когда противостояли учителю-неиндейцу, но были способны вступить в борьбу с индейским толстяком на 10 лет старше. От индейских детей ожидали провала в мире неиндейцев. Те, кто потерпел неудачу, были с церемониями приняты другими индейцами и, с соответствующими сожалениями, неиндейцами. 

 Я отказался терпеть неудачи. Я был умен. Я был дерзок. Я был везуч. Я читал книги до поздней ночи, до тех пор, пока еще мог держать глаза открытыми. Я читал книги на перемене, во время обеда, и в те несколько минут, которые оставались, когда я заканчивал мои домашние задания. Я читал книги в машине, когда ехал с семьей на пау-вау или баскетбольные игры. В торговых центрах, я бежал к книжным магазинам и читал обрывки всех книг, каких только мог. Я читал книги, которые мой отец приносил домой из ломбардов и комиссионок. Я читал книги, которые я брал в библиотеке. Я читал обратные стороны коробок из-под каши. Я читал газеты. Я читал бюллетени, напечатанные на стенах школы, больницы, офисов племени, почты. Я читал рекламный мусор. Я читал справочные руководства. Я читал журналы. Я читал все, что имело слова и абзацы. Я читал с равной степенью удовольствия и отчаяния. Я любил эти книги, но я также знал, что любовь имеет только одну цель. Я пытался спасти мою жизнь.

 Несмотря на все книги, что я прочитал, я до сих пор удивлен, что я стал писателем. Я собирался стать педиатром. Теперь я пишу романы, короткие рассказы и поэмы. Я навещаю школу и учу писать творчески индейских детей. Во все годы моей жизни в школьной резервационной системы, меня никогда не учили писать стихи, короткие истории или романы. Меня определенно никогда не учили, что индейцы пишут стихи, короткие истории или романы. Письмо было чем-то вне индейцев. Я не могу припомнить ни одного раза, чтобы учитель-гость посещал резервацию. Там должны были быть приходящие учителя. Кто они были? Где они сейчас? Существуют ли они? Я посещаю школу так часто, как только возможно. Индейские дети толпой собираются в классе. Многие пишут собственные поэмы, короткие истории и романы. Они уже читали мои книги. Они уже прочли много других книг. Они смотрят на меня с блеском в глазах и уверенным интересом. Они пытаются спасти собственные жизни. Но есть замкнутые и уже потерпевшие неудачу индейские дети, которые сидят на последних партах и игнорируют меня с определенной театральностью. Страницы их тетрадей пусты. Они не носят ни карандаша, ни ручки. Они пялятся в окно. Они отказываются и сопротивляются. «Книги», - говорю я им. «Книги», - говорю я. Я бросаюсь всем весом на запертую дверь. Дверь выдерживает. Я умен. Я дерзок. Я везуч. Я пытаюсь спасти наши жизни.

 

    Шерман Алекси – беседа с Дианой Тиль о литературе коренных американцев. 

 

 Большинству американской публики Шерман Алекси известен как поэт. Но люди, которые внимательно следят за его творчеством, наблюдают в последнее время некое смещение акцентов в его работе. И потому мы вправе спросить его, почему он переключился с поэзии на прозу, более того – на написание сценариев. Свое увлечение кино Алекси объяснил двумя вещами, казалось бы, далекими от творчества: коммерческий успех и доступ к более широкой аудитории. «Романы и фильмы позволяют оплачивать счета лучше, чем стихи», - вероятно, с возрастом поэт становится более прагматичным, - «и, что ни говори, кино на сегодня наиболее массовый вид искусства. позволяющий общаться с большим количеством людей и, что для меня особенно важно, - с индейской молодежью». Но Алекси не был бы американским индейцем и, в конце концов, самим собой, если бы не добавил: «Сейчас я работаю над фильмом, и я пришел к осознанию того, что сидение в кинотеатре – это современный эквивалент сидения вокруг костра, слушая рассказчика…и из-за этого, индейцы, все люди, будут более восприимчивы к фильмам, чем к книгам».

 Также, по мнению Алекси, произведения коренных американцев зачастую воспринимаются как некое отражение исторической действительности. Между тем, индеец-художник также хочет быть просто художником. Он хочет говорить от себя и о себе, и просто быть услышанным.  «В конце концов, мы – индейцы сегодняшнего дня, и мы такие, какими вы нас сделали. Но это не означает, что мы будем выглядеть так, как вы хотите». Для большинства коренных авторов, литература – это способ выживания и сопротивления. «Многие из нас – изгнанники» - говорит Алекси. «Мы находимся в ситуации, когда сказанное слово звучит как сказанное не просто от себя лично, и даже не от имени поколения, что свойственно большинству белых авторов, а от имени всего народа». 

 Чего Алекси ждет от своих собратьев по перу? «Я хочу, чтобы мы писали о пути, по которому мы идём». И, более того, о пути, по которому они идут сегодня, без романтической ностальгии и нотаций, свойственных 19-му, да и 20-му веку… 

 

 Характерной чертой Ваших книг является синтез форм. Иногда, читателю бывает трудно понять, поэма это  или короткий рассказ.  Какие отличия видите Вы между жанрами? Как Вы думаете, не являются ли некоторые отличия довольно искусственными? Каково Ваше отношение к смене различных форм в течение развития всего Вашего творчества?

 

 Многие из тех, кто читает меня впервые, читает меня как американского индейца. Несмотря на то, что мы вот уже почти двести лет живем с вами в одной стране, мы обладаем совершенно разным менталитетом. Вы прочерчиваете границы, а мы пересекаем их с азартом и жадностью. Мы выше прочего ценим жизнь, предпочитая замешивать внутри неё любые условности. Вы же, зачастую, ставите условности выше жизни. Я думаю, что пришел к моей поэзии тем же путем, каким достиг других вещей в моей жизни. Я просто не люблю, чтобы мне указывали, что делать.  И потому, пишу, ориентируясь только на свои собственные ощущения. В начале моей карьеры я писал свободные стихи с некоторым влиянием формы, но в последнее время я стал писать вещи с большим влиянием свободной поэзии. Как человек, выросший в резервации, я не приемлю любых ограничений. Мне интересно все: жажда нового – мое преступление. 

 

 Не могли бы Вы рассказать о Вашем пути к романам  и сценариям. Чувствуете ли Вы необходимость следовать определенному жанру, чтобы рассказать какую-то историю?

 

 Я понимаю, о чем Вы говорите. Вы имеете ввиду мой первый сборник, “The Business of Fancydancing”. О том смешении жанров, которое в нем присутствует. Изначально, решение включить поэмы и рассказы в него было принято редакторами “Hanging Loose Press”. Мне было только 23 года, когда книга была допущена к публикации, и я действительно не знал, как составить сборник (я до сих пор не знаю!), таким образом, на самом деле, это было редакторским решением. Я думаю, эти парни из “Hanging Loose” поняли, что моя работа была смесью поэзии и фантастики, и, поскольку тогда я был еще ребенком в писательстве, я думаю, та смесь была естественной, возможно, даже рефлексивной. Мне приходилось тяжело трудиться, чтобы читатель воспринимал поэму как поэму, а не как гибрид. Конечно, я до сих пор люблю гибриды. Я сам – гибрид. Таким образом, я думаю, что редакторы “Hanging Loose” в том числе, помогли мне определить себя и как поэта. Они до сих пор являются издателями моих стихов, и мне очень любопытно, что они сделают с моей следующей книгой. Я думаю, что моя попытка начать писать романы и сценарии была, в первую очередь, попыткой заработать больше денег, чтобы я мог целиком отдаться писательству. Но, черт возьми, я не публиковал романов уже семь лет, так что я не уверен, что меня можно считать романистом. Что ж – видимо, я поэт, не чуждый коротких рассказов. Более того, мне кажется,  мои романы и сценарии носят все тот же поэтический оттенок. Сейчас я работаю над моей первой нехудожественной большой книгой о четырех поколениях индейских мужчин в моей семье, и наших отношениях с войной, и я также разрываюсь между прозой и поэзией. В некотором отношении, я чувствую, что моя новая книга – это сумма моих основных размышлений на сегодняшний день. Вероятно, после её завершения я буду вынужден заняться чем-то радикально новым. 

 

 Можете ли вы рассказать, в чем разница между написанием книги и написанием сценария?  Насколько сложно для Вас  экранизировать собственное произведение.  Какой полезный совет вы получили на этом пути? Был ли какой-то «совет», с которым вы инстинктивно не согласились?

 

 Хотя я уже написал два сценария для вышедших в прокат кинолент, и работаю над сценариями к полудюжине еще не поставленных фильмов, я до сих пор не могу вычислить, что здесь сработает, а что – нет. Я не думаю, что кинозритель столь же снисходителен или честолюбив, как публика, читающая стихи или романы. 99 процентов всех когда-либо сделанных фильмов, от самых независимых до самых коммерческих, от дерьмовых до классических, - одинаковы по структуре. Если поэт мыслит как режиссер, - он неизменно создает сонет, только сонет и ничего больше! Просто попытайтесь сделать кино из «Пустоши» или «Портрета художника в юности». Я хотел бы работать с кино как с поэтическим жанром. Каждый мой фильм я воспринимаю как поэму. И в этом случае, я обошелся бы самым маленьким бюджетом. Лучший совет, который я когда-либо получал: «Шерман, хватит тратить время в Голливуде!» Конечно, я полностью проигнорировал этот совет. 

 

 Можем ли мы обсудить, как прошлое и настоящее встречаются в ваших работах?

 

 В моем словаре слова «индеец» и «ностальгический» - синонимы. Как колонизированный народ, я думаю, мы всегда искали в прошлом некоей реальности и воображаемого чувства чистоты и аутентичности. Но я ненавижу мою ностальгию. С недавнего времени я увлекся поп-культурой, и надеюсь, что это будет противоядием для ностальгии. Таким образом, я думаю, что прошлое и настоящее всегда присутствуют в моей работе. «Одинокий Рейнджер» и «Тонто» всегда будут бороться.

 

 Название поэмы из вашей первой книги, «The Business of Fancydancing» - это сестина, и мне хотелось бы вернуться к вопросу о разнообразии форм в Вашем творчестве. Кто первым повлиял на Вас из «формальных» поэтов? Почему вы чувствуете, что вас тянет к этому? Как вы думаете, какие возможности дает использование форм?

 

 Хотя меня, конечно, можно считать поэтом вольных форм, я всегда работал в традиционных и собственно изобретенных формах. Хотя я никогда не осознавал этого раньше, но думаю, что сестина как форма, которую я использовал в своей первой книге, многое говорит о моих амбициях. Мой самый ранний интерес к поэтам классической формы…я бы скорее определил как интерес к самой форме, нежели чем к кому-то конкретно. “To His Coy Mistress” Марвелла, “My Papa’s Waltz”, “Gwendolyn Brooks’”, “We Real Cool” Ротника, и “A Dream Deffered” Лэнгстона Хьюза – вот те стихи, которые запали мне в душу; это были самые первые поэты классической формы, которыми я восхищался. Говоря полушутя-полусерьезно, я думаю, что постоянно переписывал “My Papa’s Waltz”, но на индейский манер. После того, как я начал писать в более классической манере, я постоянно удивляю самого себя своими новыми идеями, новым словарем и новыми способами взгляда на мир. Осознание того, что я  использую классическую форму, освобождает мое подсознание. Это в точности то, что я чувствую в отношении использования формы – это сила, работающая с подсознанием. Я действительно думаю о поэме Ротника, когда читаю Вашу работу. Для меня это тоже одна из поэм, которые рано побудили меня к изучению поэзии. Его метод сочетания романтики и цинизма чем-то напоминает Ваш, и борьба между между этими двумя тональностями создает настоящий заряд в поэме. 

 Я думаю, что эта поэма невероятно печальна и жестока, и её печаль и жестокость подчеркиваются её мягкими ритмами и рифмами. Если Вы помните сюжет, то простушка-мать главной героини все время находится под действием наркотика, и я думаю, возможно, мягкая музыка – это та форма, которая способна отрицать террор, нагнетающийся в поэме по мере её прочтения. Это похоже на то, как думают дети, не правда ли? Мой отец не был жесток, но он имел обыкновение оставлять нас, чтобы уйти напиться, и иногда мог отсутствовать в течение нескольких недель. Он был абсолютно ненадежным и непредсказуемым. Отец моей жены был жутко непредсказуемым алкоголиком, то очаровательным и смешным, то жестоким и язвительным. Так что, я думаю, поэма Ротника, она вся – о непредсказуемости отца-алкоголика как архетипа мышления.

 

 Мне кажется чрезвычайно забавным, насколько личное и общественное смешивается в Ваших произведениях. Насколько вещь, начавшаяся как любовная поэма, может завершиться политическим призывом Не могли бы Вы рассказать об этом слиянии, и о том, какое развитие оно получает в Вашем творчестве? 

 

 Я уже говорил где-то, что индейцы политизированы с рождения. Мне было пять или шесть лет, когда я стоял в очереди за бесплатной правительственной едой в резервации, когда у меня возникла первая политическая мысль: «Эй, я стою в очереди, потому что я индеец!» Конечно, я прекрасно проводил время в очереди с моими очень смешными и весьма многословными сверстниками и родителями. Я бы сказал, что моя семья была одной из самых смешных на свете! Таким образом, меня научили смешивать политическое и художественное, возводя драму личного в масштаб общественно значимой кульминации. Можете рассуждать об этом сколь угодно, но мне кажется, что в этом столько же от природы, сколько от воспитания. Что касается любви, то я был вовлечен в длительную любовную связь с белой женщиной, и наши  расы и наши политические взгляды всегда были предметом дискуссии и разногласий. Никогда, даже в самые мои интимные моменты, я не был полностью свободен от того, что я американский индеец.

 

 У поэта Майкла Харпера есть книга, озаглавленная «История Вашего собственного сердцебиения». Я всегда интересовалась историей создания этой поэмы, но такие вещи у каждого пишутся индивидуально. Какие писатели повлияли на Вас, в отношении смешения личного и исторического?

 

 Вообще говоря, я думаю, что индейцы имеют значительно более долгую память, чем белые американцы. Или, возможно, мы, индейцы, испытываем гораздо более глубокую неудовлетворенность. Но, я думаю, что моя работа имеет гораздо более автобиографического, чем исторического. Таким образом, возможно, что я личный историк. Поэт-воспоминатель. Посредник между индивидуальной и мировой историей. Я думаю, что другие индейские поэты, которые в наибольшей степени повлияли на меня, это: Саймон Ортис, Адриан К.Льюис, Джой Харджо, Лесли Силко. Я упоминаю эти имена хотя бы ради того, чтобы не ощущать собственное одиночество в этом вопросе. В длинной книге-поэме Ортиса, «От берегов песчаного залива», он переплетает свою собственную историю с историей геноцида в США, и достигает ошеломляющего качества исповедальной поэзии. И мне кажется , что его исповедь полна собственного достоинства при полном отсутствии нарциссизма. Вот тот самый случай, когда личностное «я» способно говорить за целый народ. Я надеюсь, что смогу делать то же в своих поэмах.

 

 Во многих Ваших поэмах применяется род эллиптического повторения, шаманского заклинания. В Вашем сборнике народных преданий, «Вода, текущая домой», например, я чувствую, что поэма «Женщина говорит» напоминает медитативный рефрен:

“This woman speaks, this 

 woman, who loves me, speaks

 to another woman, her 

 mother, this daughter

 speaks to her mother…”

 («Эта женщина говорит, эта

 женщина, что любит меня, говорит

 с другой женщиной, своей

 матерью, эта дочь

 говорит своей матери…»)

 Не могли бы Вы прокомментировать использование повторения и культурные аспекты этого приема?

 

 В мире индейцев повторение священно. Все наши песни длятся часами: «Этот индеец ходит вокруг горы, когда он идет, когда он идет, когда он идет…» Таким образом, я думаю, что повторение привлекает меня с этой традиционной точки зрения, и оно также привлекает меня просто с музыкальной стороны. Я хочу, чтобы мои поэмы звучали, как племенные песни, и с помощью повторения, иногда я могу заставить английский звучать как салиш. Я также думаю, что в отношении духовности и молитвы, повторение может звучать как нота отчаяния. Думая о работе Хопкинса, «Прошлая боль»…Бог может чувствоваться таким далеким. Таким образом, стоны грешников будут длиться, пока он не уделит им внимание.

 

 Когда я прочитала то, что вы написали в Нью-Мексико, на меня произвело впечатление сама манера  исполнения. Я знаю, что вы были участником  многих поэтических схваток и приобрели звание «Поэт-чемпион в тяжелом весе» (или что-то вроде этого). Считаете ли Вы,  что стихи следует читать со сцены, хотя бы для того, чтобы оживить воздух? 

 

 История мира – это, во многом, история, рассказанная рассказчиком. И потому, живая речь имеет гораздо большую ценность, чем речь записанная. Именно поэтому я считаю, что сам по себе акт исполнения сопоставим с апостольской проповедью, и потому более ценен. И я чувствую, насколько слово произнесенное для меня важнее слова записанного. Когда мне удается действительно хорошо прочитать стихи со сцены, в этот момент ощущаю себя так, как будто только что написал их.  И в то же время, как рассказчик, я  чувствую ответственность перед своей аудиторией. Я хочу, чтобы они прочувствовали мое произведение так же сильно, как и я. Я хочу, чтобы они знали, как сильно я одновременно люблю и ненавижу его. Если поэма смешная, я хочу слышать смех. Если она печальная, я хочу слышать слезы. 

 

 Как совершенствовалась Ваша манера чтения? Считаете ли Вы себя экстравертом? Или Вы просто надеваете эту маску во время исполнения?

 

Большинство чтений я нахожу дьявольски скучными! У нас много конкурентов на выходе в мир. Мне приходится быть, по крайней мере, столь же хорошим, как Эминем, иначе я погиб! Но в моей личной жизни я интроверт. Я провожу большую часть своего времени в одиночестве, в компании с моими собственными мыслями, и предпочитаю книгу и ванну любому другому беспорядочному скоплению человеческих существ. Как публичный исполнитель, я «действую». Это очень странно. Я становлюсь несколько большей и более преувеличенной версией самого себя. 

 

 Мне слышится достаточная доля юмора в Ваших романах и драматических произведениях (и в Ваших выступлениях на сцене), однако в Ваших стихах он часто имеет более утонченный характер. Как вообще Вы относитесь к юмору в поэзии?

 

 Я думаю, что мои стихи очень смешные, но читатели недостаточно тренированны, чтобы смеяться над ними. И я думаю, что юмористические стихи серьезно недооцениваются в поэтическом мире. Я бы хотел составить антологию юмористических стихов, которые были бы серьезны и значимы по любым стандартам. Я бы назвал её «Смешные вещи». Я думаю, что Оден очень веселый. Я думаю, что Люси Клифтон очень смешная. А Фрост, по-моему, невероятно более горек, нежели Боб Ньюарт.

 

 Есть множество связей с миром снов в Ваших работах, даже когда этот сон не очевиден. «Dead Letter Office», например, начинается с очень правдоподобного явления – получения письма, написанного на Вашем родном языке, которое нуждается в переводе – но затем сюжет становится все более сюрреалистичным. Вы усердно бьетесь над переводом «Большой Мамы» годами, «держа какое-то краткое письмо из прошлого». Я выбрала эту поэму, как пример, потому что она не напрямую о сне, и все же чувствуется, что она, несомненно, похожа на сон. 

 

 Я с детства страдал гидроцефалическим синдромом, у меня была серьезная мозговая травма в шестимесячном возрасте, и эпилептические припадки, и я принимал серьезные успокоительные средства до семи лет, таким образом, у меня определенно более напуганный и измученный мозг, чем у большинства других людей. Я не знаю, как говорить об этом в медицинских терминах, но я уверен, что мое мозговое нарушение дало мне все виды видений! Я всегда был склонен к ночным кошмарам и бессоннице, таким образом, сон , бессонница и кошмары всегда были моей навязчивой мыслью. Я принимал фенобарбитол, прежде чем начал ходить в детский сад, таким образом, вероятно, было предопределено, что я стану поэтом, не так ли? И разве я ошибся с выбором? 

 

 Источник: http://saltmariya.narod.ru/index/0-10 Огромное спасибо Марии Салтыковой за этот любезно предоставленный материал.