Разговоры с китами. Религиозные аспекты охоты.

Разговоры с китами

Коренные народы Аляски убеждены, что киты способны понимать людей, испытывать по отношению к ним эмоции и выражать их. Сотни лет представители западной цивилизации посмеивались над наивными верованиями аборигенов, но сегодня выясняется, что жители Севера не так уж неправы.

Статья публикуется в сокращении. Оригинал читайте на сайте журнала Hakai.

 

Гарри Брауэр — старший умирал на больничной койке в Анкоридже, штат Аляска, когда ему вдруг явился детеныш гренландского кита.

 

И хотя тело Брауэра по-прежнему оставалось в Анкоридже, маленький кит перенес его на 1 000 километров к северу, в Барроу (ныне Уткяйвик), где жила семья Гарри. Они вместе миновали почти неразличимую границу между тундрой и Арктическим океаном, и там, в ледяном подводном царстве, он увидел лодку с китобоями-инупиатами, склонившимися над самкой кита — мамой его проводника.

 

Брауэр чувствовал, как гарпун вошел в тело кита. Он отчетливо видел лица китобоев (среди которых были его сыновья). Когда он очнулся на своей больничной койке, словно выйдя из транса, он точно знал, кто именно из охотников убил кита, как именно кит умер и в чей погреб-ледник положили мясо. Он оказался прав по всем трем пунктам.

 

После этой истории Брауэр прожил еще шесть лет: он умер в 1992-м в 67-летнем возрасте. За эти шесть лет он много раз обсуждал случившееся с представителями церкви и капитанами уткяйвикских китобойных судов и в конце концов добился принятия новых правил, регулирующих охоту на самок китов с детенышами.

 

Еще недавно ни один западный ученый не стал бы слушать Брауэра, списав его историю на горячечный бред. Но он сам и другие инупиаты воспитаны в культуре, где считается, что люди и киты действительно могут общаться, а их взаимоотношения гораздо сложнее и глубже, чем просто отношения охотника и добычи. Сегодня, когда западные ученые пытаются лучше понять эти связи (и в целом способность животных мыслить и чувствовать), такие верования вызывают у них гораздо больший интерес. «Если вы взглянете на отношения между человеком и животными глазами коренных жителей, вам откроется целая новая вселенная, — говорит Мэтью Беттс, археолог Канадского исторического музея, изучающий культуру эскимосов. — И это прекрасный взгляд на мир!» 

…Мы точно не знаем, когда именно люди научились охотиться на китов; ученые предполагают, что арктический китобойный промысел на Аляске появился между 600 и 800 годом нашей эры. На тюленей, северных оленей и моржей жители Арктики охотились еще за тысячи лет до этого. Рассказывают, что представители одной из северных народностей — дорсетцы — были такими сильными, что запросто могли догнать северного оленя или притащить домой моржа весом 1 700 килограмм. Но несмотря на их легендарную силу и выносливость, дорсетцы вымерли около тысячи лет назад.

 

Одна из теорий гласит, что дорсетцы не выдержали конкуренции с новыми племенами, пришедшими с Аляски. У новых племен были лодки из тюленьей кожи, позволявшие отталкиваться от берега и охотиться на китов: весной те подплывали достаточно близко, чтобы можно было улучить момент и ударить животное гарпуном, когда оно вынырнет вдохнуть кислорода.

 

Появление китобойного промысла полностью изменило Север. Теперь охотники могли добывать достаточно мяса, чтобы прокормить всю деревню. Постоянно перемещаться в поисках пищи больше было не нужно; возникли постоянные поселения. Изменился и общественный уклад: самые удачливые китобои скопили денег, стали капитанами и прочно заняли верхушку зарождающейся социальной иерархии. В таких поселениях охота на китов была центром культурной, духовной и повседневной жизни, а сами киты — основой многих арктических и субарктических моделей мира.

 

Появление китобойного промысла полностью изменило Север.

 

Когда в X веке сюда добрались первые европейцы, больше всего они были потрясены именно отношениями между аборигенами и китами. Средневековая литература описывала Арктику как землю, где живут злобные «исполинские рыбы» и люди, которые умеют выманивать их на берег колдовскими силами и магическими заклинаниями. Даже когда исследователи и миссионеры оставили подробные свидетельства о том, как именно аборигены охотятся на китов, ощущение мистичности происходящего никуда не исчезло. В 1938 году американская исследовательница Маргарет Лантис назвала верования инупиатов, инуитов и других северных народов «культом китов».

 

Принятые в этих местах табу и ритуалы, которые призваны скрепить отношения между китами и людьми, говорят в пользу этой формулировки. Так, во многих китобойных поселениях только что убитому киту подносили дорожные сумки с едой и пресной водой, чтобы ему удобнее было отправляться в потусторонний мир. У каждого китобоя была собственная песня, призывающая китов. Иногда шаманы проводили религиозные обряды внутри круга, сделанного из костей животного. И, конечно, каждый охотник имел амулет, который в китобойных династиях передавали от отца к сыну.

 

Приезжим все это кажется загадочным и непостижимым. А археологам и биологам — особенно: настолько эти ритуалы идут вразрез с западными научными принципами, отвергающими любой намек на антропоморфизм. И такое отношение мешает нам по-настоящему понять древнюю историю Арктики, говорит Эрика Хилл, зооархеолог из Университета Аляски. Изучая «животные артефакты» вроде китобойных амулетов и кругов из костей, археологи отмахнулись от их ритуального и сверхъестественного значения, не попытавшись даже понять, что они значили для создававших их людей. Вместо этого они сосредоточились на материальных показателях: что древние люди ели, сколько калорий потребляли, как выживали.

…В поп-культуре идея о мистической связи коренных народов с животными встречается настолько часто, что уже стала клише. А вот археологи как правило обходят эту тему стороной. Хилл заинтересовалась ею в 2007 году, во время экспедиции по Чукотке. Древняя стоянка на вершине холма, где им предстояло работать, была основана тысячу или две тысячи лет назад — еще до расцвета китобойного промысла в регионе. Обследовав вершину, археологи обнаружили несколько черепов моржей, образующих явно рукотворный круг. Как и многих археологов, Хилл учили, что древние люди в суровом северном климате старались беречь энергию и редко тратили ее на что-то непрактичное. То, что люди волокли тяжелые черепа на вершину высокого холма, где было полно камней примерно такого же размера, показалось странным.

 

Вернувшись домой, Хилл стала искать информацию о других странных ритуалах с останками животных. Примеров оказалось сколько угодно: усыпальницы, полные овечьих черепов, ритуальные похороны волков и собак, круги из моржовых черепов по обе стороны Берингова пролива. Но самые интересные артефакты были связаны именно с китобойными промыслами.

 

В музейных коллекциях США хранится немало китобойных амулетов. Среди них Хилл обнаружила несколько искусно вырезанных из дерева экспонатов, когда-то украшавших лодки. Один был особенно красив: он изображал плывущего по морю кита; дыхательное отверстие было украшено драгоценным обсидианом. Интересно, что амулет располагался в лодке таким образом, что изображение кита смотрело вниз, в океан. Оказывается, это произведение искусства предназначалось не людям, а китам: «Идея в том, что кит подплывет к лодке, привлеченный собственным изображением, так что изображение должно быть максимально лестным».

 

«Идея в том, что кит подплывет к лодке, привлеченный собственным изображением, так что изображение должно быть максимально лестным».

 

Юпики с острова Святого Лаврентия рассказывают, что иногда киты проводят целый час, плавая прямо под лодкой, как будто действительно разглядывают резьбу. Если лодка чистая, резьба красивая, а люди ведут себя с уважением, говорят они, кит в конце концов подплывает так, что его можно достать гарпуном. Если же кит на амулете изображен неудачно, а лодка грязная — значит, эти охотники ленивы и не смогут распорядиться телом кита с должным уважением. В этом случае он уплывает. «Киты все слышат и вообще похожи на людей, — рассказывает другой китобой. — Сначала навстречу китобойной флотилии отправляется небольшая группа китов — посмотреть, какой экипаж им покажется более симпатичным. Потом эта группа возвращается, чтобы рассказать об увиденном остальным».

 

В то, что киты умеют коммуницировать друг с другом и с людьми, верят не только в Арктике. Гораздо южнее, на полуострове Олимпик и острове Ванкувер, индейцы-китобои мака и нуу-ча-нульт месяцами соблюдают ритуалы, призванные выразить китам уважение, и очень стараются ненароком их не оскорбить. Прямо накануне охоты китобои исполняют песню, в которой просят кита отдать себя им.

 

Именно так: и индейцы, и эскимосы-китобои верят, что не они ловят китов, а киты добровольно отдают себя в руки людей. Причем кит, предлагая свое тело, вовсе не приговаривает себя к смерти. Он решает быть убитым только теми охотниками, которые примерным поведением и тщательным соблюдением ритуалов доказали, что они распорядятся его останками по всем правилам, в результате чего он сможет переродиться. К примеру, юпики верят, что белуги когда-то жили на суше и мечтают туда вернуться. Отдавая себя рыбакам, белуга в ответ ждет от них ритуалов, которые помогут завершить эту трансформацию и переродиться на земле.

На Западе с его промышленными масштабами животноводства мы привыкли считать животных, которых едим, низшими существами. Для эскимосов же охота на китов — состязание равных с равным. Они полагали, что киты живут в подводном социуме, который похож на их собственный.

 

Сегодня биологи, изучающие поведение китов, во многом подтверждают свойства, которые эскимосы приписывали этим животным еще тысячу лет назад. Так, профессор Университета Далхаузи в Новой Шотландии (Канада) Хэл Уайтхед утверждает, что у китообразных есть собственная культура.

Странно слышать это слово применительно к животным: обычно оно закреплено за человеческими сообществами. «Культура» в этом контексте означает социальную информацию, которая передается из поколения в поколение. Уайтхед нашел подтверждения своей теории сразу во многих недавних исследованиях. Одно из них доказывает, что полярные киты в северной части Тихого океана (у побережья Аляски) и в Атлантике (возле Гренландии) поют разные песни — подобно тому, как человеческие сообщества формируют разные диалекты или музыкальные стили. Точно так же косатки, живущие в водах южнее острова Ванкувер, приветствуют друг друга не как косатки, живущие севернее того же острова, — несмотря на то, что генетически группы почти идентичны, а их ареалы обитания пересекаются. Значит, эти различия не запрограммированы генетически и не обусловлены разницей мест обитания: это результат общения внутри кланов.

 

Профессор Хэл Уайтхед утверждает, что у китообразных есть собственная культура.

 

Детеныши китов довольно долго остаются рядом с матерями (как минимум год). Настолько прочная связь между матерью и ребенком тоже способствует передаче культурной информации — тем более что полярные киты живут достаточно долго, чтобы успеть накопить знания об окружающем мире, которые подрастающему поколению будут полезны. (О долгожительстве китов стало доподлинно известно в 2007 году, когда охотники на Аляске, убив кита, обнаружили в его теле наконечник гарпуна. Такие гарпуны производили только в период между 1879 и 1885 годом и с тех пор практически не использовали — это значит, что кит жил с этим наконечником как минимум 117 лет, да и во время получения травмы наверняка был уже взрослым.)

 

Остальные древние верования в свете последних исследований тоже звучат не так уж абсурдно. Эскимосские охотники утверждали, что запах дыма может выкурить китов из их «лагеря», но ученые годами были уверены, что киты неспособны чувствовать запахи. В конце концов нидерландские исследователи доказали, что киты действительно могут обонять. Даже легенда юпиков о том, что белуги когда-то ходили по земле, оказалась не лишенной оснований: 50 миллионов лет назад предки современных китов и правда жили на суше. Как напоминание об этом у зародышей китов и сейчас можно заметить задние конечности — правда, они исчезают задолго до рождения детеныша.

 

Конечно, в исследованиях ни слова нет о том, что киты «добровольно отдают себя людям». Зато они действительно умеют выстраивать сложные отношения внутри клана, совместно решают взаимовыгодные задачи и, главное, способны к межвидовой кооперации с другими видами и с людьми. Стоит осознать эти способности китов (а древние охотники их, безусловно, осознавали) — и отсюда уже полшага до вывода, что у китообразных и правда есть подводный социум и что они действительно могут донести свои нужды и желания любому человеку, который захочет слушать.

 

…В начале XX века, с вторжением европейцев и американцев на Север, китобойный промысел радикально изменился. Индейцам-китобоям пришлось закончить промысел в 1920-х годах, после того как коммерческие китобойные флотилии почти целиком уничтожили серых китов. На Чукотке китобойный промысел в 1950-х оказался в руках государства. Даже последние цитадели — инупиатские поселения на Аляске — были под угрозой исчезновения. В 1970-х Международная китобойная комиссия потребовала прекратить промысел, поскольку ученые опасались, что в мире осталось лишь 1 300 особей полярных китов. Гарри Брауэр — старший и другие капитаны китобойных судов, которые всю жизнь накапливали знания о китах и их среде обитания, понимали, что цифры ошибочны.

 

Но в отличие от других китобойных культур у инупиатов была возможность бороться — спасибо гигантским налогам, которые они стали получать во время нефтяного бума на Аляске. На эти деньги китобойные общины наняли ученых, которые специально разработали новую методологию подсчета китов с помощью гидрофонов (до этого китов считали буквально «по головам», кроме тех, кто обитает во льдах). Исследования доказали, что китов на Аляске действительно гораздо больше, чем полагало правительство, и китобойный промысел разрешили возобновить — в ограниченных масштабах. Параллельно с охотой некоторые китобои, зная характер и повадки китов как никто, активно сотрудничают с учеными, помогая им изучать этих животных (человеку, воспитанному в западной культуре, эти вещи кажутся абсолютно несовместимыми, но для местных жителей охота на китов и любовь к ним друг другу не противоречат). Так что сегодня полярные киты продолжают поддерживать сообщество инупиатов — как физически, так и культурно.

 

Источник: https://birdinflight.com/ru/mir/20180914-human-whale-talk.html

 

Религиозные аспекты охоты

Большинство племенных религий рассматривают религию как процесс исцеления и уравновешивания. Исцеления-это совместное сотрудничество между людьми, животными и духами или силами. Эти кооперативные, или взаимные, отношения между людьми и животными лежат в основе религиозных и духовных аспектов охоты коренных американцев. Уважение - одно из основных компонентов этих отношений, которое является ключевым принципом работы в религиозной идеологии. Уважение предполагает поддержание хороших отношений с миром духов. Охотники получают сотрудничество животных, которых они убивают, проявляя уважение к их костям и другим останкам. Важно понять, как отношения с нечеловеческими существами стали таким неотъемлемым компонентом религиозного мышления коренных американцев, и как ритуалы и традиции, которые развились, чтобы символизировать эти отношения, продолжают функционировать в религиозных практиках современных индейцев. По мере развития коренных культур в Северной Америке, люди научились добывать пищу и строить себе жилье. Чтобы выжить и процветать, они должны были стать эффективными в охоте; их выживание как индивидуумов, так и культур зависело от их способности отнимать жизни других существ. Чтобы быть эффективным охотником, требовалось наблюдение за другими, нечеловеческими существами. Каждый вид обладал по крайней мере одной способностью или характеристикой, которая отличала его от других видов и повышала его шансы на выживание. У людей не было рогов, зубов, когтей, а также скорости и силы многих других видов живых существ. Вместо этого люди обладали пониманием и языком, что позволяло им передавать знания непосредственно от одного поколения к другому. Индейцы рассматривают реальность с точки зрения одного вида, который обладает способностью размышлять о смысле вещей. Индейцы выживали и процветали изучая сильные и слабые стороны других организмов, и развивая ритуалы и традиции, связанные с этим знанием, которые символизировали важность охоты и собирательства. Это позволяло им принимать некоторые виды в качестве пищи или избегать этого. По мере того как передавались знания, полученные путем наблюдения, и постоянного повторения, чтобы эти знания передавались в целости и сохранности, возникало несколько типов историй, связанных с охотой и даром животных. В некоторых историях речь шла о хозяевах животных или хозяйках—например, Женщина Теленок Белого Бизона. Многие имели дело с родством между людьми и животными. Другие сосредоточились на деятельности культурных героев, и в некоторых случаях дар животных исходил от анонимного или бедного существа. Границы между категориями историй были прозрачны, и различные типы могли быть связаны в одном и том же повествовании. Понятие родства создавало духовную загадку для народов, которые зависели от охоты как образа жизни. Сущность отношения индейцев к другим формам жизни заключается в “родственных отношениях, в которых ни один элемент жизни не может быть отделен от человеческого общества”; она проявляется в “циклах родства ответственности, существующих между нашим видом и другими видами". Если считать, что нечеловеческие существа обладают " характеристиками, сходными или эквивалентными человеческим, то как люди могли понять, что значит убивать животных и поедать их плоть?" Эта дилемма является одним из определяющих элементов религиозной и духовной мысли коренных американцев. Многие ритуалы и традиции проистекают из практики, разработанной для того, чтобы обеспечить удовлетворительное решение вопроса о том, как этично отнимать жизни животных. Многие современные религиозные практики происходят из ритуалов, первоначально разработанных для охоты—например, трубка и палатка потения, которые были преобразованы в практики, которые обращаются к духовным потребностям современных индейцев. Коренные народы прекрасно понимали, что они были не единственными организмами, для которых охота была образом жизни. Они наблюдали, что другие организмы убивали и поедали пожирателей растений. Волк, пума, медведь, барсук и орел были охотниками, у которых можно было многому научиться, и эти животные приобрели священное значение; они представляют духов пяти из шести священных областей (направлений) в религиозной мысли зуни. Хищники были признаны за их силу, и люди признали родство с ними, потому что люди также забирали жизни животных для еды. “С самого начала нашего духовного и психологического бытия нашим ближайшим родственником в дикой природе был Макуйи, или волк" (Джэк Глэдстоун, черноногий). Во многих племенах клановые системы основывались главным образом или исключительно на хищнических видах. Например, северо-западные прибрежные кланы-Орел, Медведь, Волк, Касатка и Ворон, которые представляют основных нечеловеческих хищников в этой экосистеме.

Одним из принципов, разделяемых большинством религиозных или духовных традиций коренных американцев, которые возникли из опоры на охоту как образ жизни, было то, что все вещи связаны. Это духовное признание осознания того, что ни один организм не может существовать без связей, которые он разделяет со многими другими организмами. Отнимая жизнь у других организмов и потребляя их ткани для поддержания собственного тела, мы устанавливаем связь. Поедая части других организмов, вы демонстрируете, что они сделаны из тех же материалов, из которых сделаны вы. Подобный принцип существует и в христианских ритуалах причащения, устанавливающих связь между Христом и современными людьми. Признание взаимосвязанности, однако, не означает, что животные или растения не должны использоваться в качестве пищи или одежды. Вместо этого каждое взятие сопровождалось признанием того факта, что взятие представляет собой потерю жизни для другого существа, чья жизнь имела смысл на своих собственных условиях. Это признание привело к следующим этическим и духовным выводам, основанным на концепции уважения: (1) жизнь других организмов не должна восприниматься легкомысленно; и (2)другие формы жизни существуют на своих собственных условиях и не были поставлены здесь только для использования человеком. Коренные жители признают, что жизнь животных и растений существует на их собственных условиях и имеет ценность, не зависящую от того, что мы, люди, можем на них возложить. Тем не менее, быть принятым в пищу-это общая судьба видов в их естественной среде обитания, таких как олени, бизоны, лосось и так далее.  Поедание плоти этих животных устанавливает связь, которая является таким глубоким аспектом духовности, потому что жизнь людей-охотников и их семей зависела от отнятия жизни животного. Однако, отдав свою жизнь, животное принесло глубокую жертву, которая требовала благодарности и уважения со стороны охотника. "Каждый вид находит смысл в этой более широкой схеме вещей, и именно поэтому другие виды готовы кормить и одевать (людей)”. Охота требовала практических навыков, но она также включала в себя высоко заряженный духовный обмен. Охотник, отнимая жизнь у другого, может использовать две основные стратегии. Во многих племенах охотник может извиниться перед жертвой и поблагодарить жертву и ее духа-хранителя. Когда люди едят или иным образом используют нечеловеческие существа, чьи жизни они отняли, они наделяются силой этих отношений, что приводит к взаимному уважению. Многие нечеловеческие существа обладали способностями, далеко превосходящими возможности обычных людей, и могли перемещаться по мирам, непроходимым для людей, таким как птицы, летающие по воздуху, или киты, бобры и рыбы, перемещающиеся по воде. Животные считались “личностями” и наделялись обладающими когнитивными способностями; таким образом, предполагалось, что они распознают опасность, когда на них охотятся люди. Одним из важных ограничений было то, что когда человек планирует охотиться на определенный вид или особь этого вида, он не использует название этого вида в любом обсуждении планов охоты. Предполагалось, что нечеловеческие существа знают, когда их обсуждают, и что это может привести к тому, что их невозможно будет найти. Если животное позволяло себя убить, то предполагалось, что оно включает в себя какой—то элемент выбора со стороны животного-отсюда и понятие жертвы, “отдающей себя тебе”. Этот предполагаемый дар требовал благодарности со стороны человека, отнявшего жизнь у нечеловека. В результате, экологические знания и религия стали неотделимы от индейского народа. “Естественный и сверхъестественный миры неразделимы”. Религия коренных американцев служила для кодирования экологических знаний, обеспечивая при этом прямую эмоциональную связь с нечеловеческим миром—например, индейцы Северо-Западного побережья относились к нечеловеческим существам как с чувством прямого личного расширения прав и возможностей, так и со здоровым уважением. Для этих народов “рыбы, медведи, волки и орлы были частью системы родства, частью общины, частью семейной структуры. Современные урбанистические экологи считают их "другими" и романтизируют их, но для индейца с Северо-Западного побережья чужой человек был более "другим", чем местный осьминог или волк”. 

Коренные американцы понимали себя как хищников, частью мира добычи, связанными с добычей в глубоком эмпирическом смысле, который означает признание того, что они должны отнимать жизни, чтобы жить. Они также признали, что хищничество не является враждебным актом и что нечеловеческие хищники могут чувствовать сильную связь с добычей, когда они забирают ее жизнь. Волки действуют с радостью, когда они убивают кролика и опекают его так же, как волчонка, а большие кошки могут облизывать и ухаживать за оленем или антилопой после их убийства. Охотники старались избегать отчуждения духов нечеловеческих существ, потому что отчужденный дух мог нести весть об оскорблении своего вида. Тогда этот вид мог бы либо перестать позволять охотнику и его народу брать их, либо извлечь какую-то форму мести, посылая болезнь или бедствие на охотника и его семью. Было также доказано, что очевидные сбои в этих отношениях привели к экстремальным реакциям людей. Когда болезни, привнесенные европейцами, привели к гибели большого процента некоторых племенных групп, выжившие, возможно, повернулись к животным (особенно бобру), полагая, что эти животные нападали на людей без видимой причины. Когда уважительное обращение с животными не положило конец эпидемиям, племена, возможно, считали, что традиционный договор между людьми и нечеловеческими существами был нарушен. Индейцы стали обвинять бобров и других животных в новых болезнях, которые уничтожали индейское население, и торговля мехом была отчасти местью животным, несущим болезни. Связь между болезнью и отнятием нечеловеческих жизней была мощной. Чероки (Tsalagi) связывали многие болезни с чрезмерной охотой, особенно на оленей. Болезни назывались "оленьими глазами”, “оленьим языком" или "оленьей болезнью".” Говорят, что когда убивают оленя, Ави Усди, вождь оленей, приходит проверить место убийства и спрашивает: "возносил ли охотник слова молитвы или просил ли он прощение за ту жизнь, которую ты отдал ради его собственной?’ Если ответ будет отрицательным, тогда Ави Усди идет-невидимый, быстрый, как ветер—и идет по следу крови до дома охотника, где он быстро насылает болезни и калечит его кости, чтобы он никогда больше не мог охотиться”. Каждый охотник, заботящийся о своем здоровье, обязательно попросит прощения у оленя . . . за то, что отнял у него жизнь". Племена, которые продолжают полагаться на охоту как на существенную часть своего существования, все еще используют ритуалы и церемонии, чтобы поддерживать отношения с нечеловеческими существами и избегают их оскорбления. Такие религиозные традиции по-прежнему тесно связаны с охотой. Эти культуры дают представление о том, как много индейских племенных культур могли функционировать до того, как (1) были опустошены болезнями, (2) подверглись нападению европейских захватчиков, (3) были очернены их религиозные и духовные практики и знания, и (4) были принуждены к резервациям или исчезли вовсе. Наиболее изученные современные охотничьи культуры находятся в Канаде и на Аляске, где плотность населения человека ниже, нечеловеческие популяции намного больше, а экологические сообщества более нетронуты. Примерами являются различные бэнды алгонкин или кри, в том числе инну (монтанье-наскапи) Квебека и Лабрадора, кри Северной Манитобы и группы атапасков, таких как коюкон Аляски и биверы северной Британской Колумбии. Традиционные охотничьи практики кри предполагают, что нечеловеческие существа живут в социальных группах, подобных людям охотникам.У инну “ " животные леса, тундры и вод . . . существуют в особом родстве. Они стали объектами всепоглощающей религиозной деятельности, ибо для них охота-священное занятие". Животные стремятся к существованию, соответствующему человеческому с точки зрения эмоций и цели. Различие между человеком и нечеловеком существует прежде всего во внешней форме, что означает, что их равенство духовно и затмевает физические различия между ними, требуя, чтобы к животным относились с таким же уважением, как и к людям. Охотники кри используют три основных понятия для моделирования своих отношений с нечеловеками, основанных на различных категориях социальных отношений: (1) мужчина-женщина, (2) доминирование-подчинение и (3) эквивалентность. В первой категории нечеловек считается имеющим близкие личные отношения с охотником, подобные отношениям родственницы или любовницы. Охотничьи песни или сны представляют собой любовные отношения между охотником и добычей. Для карибу эти отношения аналогичны любви между мужем и женой, или мужчиной и дочерью, тогда как для медведя эти отношения аналогичны любви между матерью и бабушкой. Подобные отношения можно наблюдать у равнинных племен, где жены/мужья животные ассоциировались с ” даром ",  позволяя брать себя в пищу. Пауни рассказывают истории о мужчинах, которые женятся на оленях и бизонах. Манданы, ассинибойны и лакота имеют традиции, согласно которым молодые люди женятся на женах бизонов, которые затем позволяют мужчинам и их деревням охотиться на своих родственников-бизонов. В таких историях люди испытывали трудности с питанием до этих межвидовых браков, и брак гарантировал людям надежный источник пищи, пока они поддерживают отношения надлежащим образом. В некоторых случаях муж изменяет своей животной жене, или оскорбляет ее другим образом, после чего она покидает деревню, и людям снова становится трудно добывать пищу. Такие истории показывают необходимость поддержания надлежащих социальных отношений и соответствующего уважения к своей жертве как способ жить правильной жизнью.

Модели эквивалентности, используемые в религиозной символике, существуют, когда отношения между охотником и животными, которых он убивает, описываются в терминах “дружбы”. Многие культуры знают истории и традиции, которые имеют дело с такими отношениями, в том числе истории о людях, которых принимают и о которых заботятся нечеловеческие виды. Так, история инну рассказывает о мальчике, которого оберегает и воспитывает медведь. Отец мальчика убивает медведя после длительного обмена духовной силой, и умирающий медведь дает мальчику дар, который позволит ему найти медведей, когда он сочтет это необходимым; мальчик растет, становясь успешным охотником на медведей. Подобные истории о молодых людях, которые жили с китами или тюленями и были обучены правильному обхождению с такими видами, для успешной охоты на них, рассказывают народы инупак и юпик. Эти истории подчеркивают, что только те люди, которые проявляют должное уважение, как к преследуемым животным, так и к их останкам после того, как они были добыты, будут успешными в охоте. Такие традиции могут также быть связаны с "поисками видения", предпринимаемыми молодыми людьми многих племен, в ходе которых могут быть установлены особые отношения с конкретным видом, который “дает особую силу” человеку, определяя его будущее. Эти категории не являются взаимоисключающими, так как отношения между охотником и его добычей могут изменяться в ходе взаимодействия; например, история мальчика, воспитанного медведем, содержит элементы как доминирования-подчинения (отец/медведь), так и дружбы (мальчик/медведь). В традиции инну нечеловек переходит от положения, превосходящего положение охотника до охоты, к положению равенства во время охоты к собственности женщин после того, как он был убит. Роль женщин также важна во время заключительных этапов охотничьих ритуалов. Хотя женщины редко участвуют в акте убийства, они являются основными лицами, участвующими в приготовлении пищи и выделке шкур. Женщинам обычно не разрешают обращаться с оружием, используемым мужчинами на охоте, особенно во время менструации. Хотя это часто интерпретировалось как тот факт, что женщины были "нечистыми" в это время, также возможно, что это связано с тем, что женщины и их менструации были связаны с производством жизни, в то время как охотничьи инструменты связаны с окончанием жизни. Для чероки время менструации считалось опасным, потому что в то время женщины обладали наибольшей силой. Один из примеров такой силы обнаруживается в истории, когда одно селение было подвержено нападению Каменного Плаща. Чтобы защитит себя, ему навстречу были посланы семь девственниц, у которых началась менструация. К тому времени, когда чудовище добралось до последней женщины, у него уже не осталось сил, и он упал, превратившись в кучу камней. “Так они говорят!"-так чероки традиционно заканчивают свои истории.

Связь, которая проистекает из этих взаимных отношений между человеком и не-человеком, признанная коренными жителями, заставляет их занимать позиции, которые порождают конфликты с доминирующей евро-американской культурой по ключевым вопросам, касающимся сохранения дикой природы и рыболовства. Коренные жители считают, что многие правила в отношении рыбы и дичи имеют мало смысла с точки зрения того, как они живут—например, анишинаби, выступавшие в деле против “спортивной рыбалки” в Висконсине. Правила рыболовства призваны регулировать умеренность рыбаков. Уважение, которое индейцы питают к рыбе как к родичу, означает, что они не будут чрезмерно эксплуатировать ресурс, потому что это нарушит их отношения с рыбой. Аналогичным образом, ловля и выпуск рыбы, считающиеся основным инструментом сохранения не-индейскими спортсменами-рыбаками, могут рассматриваться индейцами как “игра с рыбой”-не проявляющая никакого уважения к рыбе и важности ее жизни. Если рыба поймана, то она должна быть съедена; в противном случае любые страдания, испытываемые рыбой во время ее поимки, не имеют смысла. Тот же принцип применяется и к животным, которые являются объектами исследований по метке-отлову, когда ученые ловят животных, помечают их или чипируют, а затем выпускают, чтобы можно было проводить дальнейшие исследования. Возможно, лучший способ представить духовную и религиозную основу охоты коренных американцев - это то, что коренные американцы жили своей жизнью так, как будто жизнь других организмов имела значение. Они переживали других существ в их роли родителей, потомков и, в конечном счете, людей в рамках общего сообщества и понимали, что их собственная жизнь тесно переплетена с жизнью этих других организмов. Таким образом, человеческие существа не являются мерой всех вещей, а существуют лишь как одна небольшая часть очень сложной экосистемы. Эта идея противоречит западному взгляду, который ставит человека выше остальной природы.

 

Перевод: Александр *Два Волка*. При использовании материала ссылка на сайт обязательна.